Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль
А главное — Клим запомнил своё собственное холодное озарение, пришедшее посреди этого рёва. Вот стоит человек без рода. Трактирщик, вчерашняя голь, то же самое «никто», что и ты. Отчего же ему — Арена, Слободка и Князь, а тебе — четыре медяка и дверь? Клим смотрел вниз, на чёрный кафтан, и считал, как привык считать всё на свете. И понял простую вещь: Северу плевать на ум и руки сами по себе. Север верит Имени. Вывеске верит. У рыжего внизу имя уже было — гремящее, отлитое, страшное. Оно работало на него постоянно.
А имя, холодно подумал тогда Клим, это такой же инструмент, как пресс или безмен. Инструмент можно купить. Можно выковать. А можно взять взаймы без спросу — если точно знать, что хозяин далеко и скоро не хватится.
Рыжий ехал в столицу — делить державу, это было ясно всякому, ведь сам Великий князь объявил. В дальний озёрный угол такой человек не доберётся быстро, а то и вообще никогда не доберётся.
Остальное было делом техники. Заработанные на подённой работе гроши ушли на чёрное сукно — шила знакомая вдова, по рисунку, и ворот-стойку переделывала трижды, пока не лёг как надо. В порту подобрался Филат. Был он беглый монастырский дьячок с трясущимися руками, которые чудесным образом переставали трястись, стоило дать им деревянную плашку и резец, — печати Филат резал такие, что хоть в Приказ неси на образец. Там же, в порту, нашлись братья Жердевы, Фома и Ерёма. Двухметровые немые близнецы-кузнецы, выгнанные из цеха за сломанную челюсть старосты. Клим единственный на всём причале говорил с ними не как с убогими, а как с мастерами, и братья пошли за ним.
Крушина с шелухой довершили дело. Вот так в один из дней, в Сухую Воложу, в нищую волость у трёх деревень, которой брезговали даже уездные перекупщики, утром въехал на подводе рыжий человек в чёрном кафтане со стойкой.
И волость упала ему в руки, как перезрелая груша — от одного имени, которое он даже выговаривал вполголоса…
— Ворот поправь, — сварливо сказал Филат, задувая лучину. Снаружи уже серело, двор скоро должен был проснуться. — Боярин. Пуговицу верхнюю.
Клим застегнул пуговицу, расправил плечи, и из бани на утренний двор вышел совсем другой человек. Спина прямая, шаг хозяйский, взгляд тяжёлый, рыжая голова горит в рассветном сумраке, как сигнальный огонь.
Муравьи под волосами ещё дожёвывали своё. «Боярин Александр Веверин» шёл через двор и не чесался.
* * *
Двор старой водяной мельницы просыпался раньше своего хозяина. Когда Клим вышел из бани, у ворот уже стояли первые подводы с семенем, а от деревни тянулись люди — по одному, по двое, на ходу дожёвывая хлеб. Месяц назад эти же люди выходили из изб к полудню, потому что выходить им было незачем. Теперь они шли до света. Твёрдая цена поднимала человека с печи лучше всякого петуха.
Клим прошёл двор насквозь. У амбарной стены висела большая угольная доска, и возле неё, как всегда по утрам, толпились мужики. Каждый искал своё имя. Читать умели трое на всю волость, но цифры выучили все за первую же неделю, и теперь всякий сам водил пальцем по доске, находил свою строку и шевелил губами, пересчитывая заработанное. Отходили от доски распрямившись. За этим Клим любил наблюдать больше всего на свете. Доску он повесил по столичным слухам, не зная толком, как оно заведено у настоящего, а вышло, похоже, в самую точку.
Под длинным навесом бабы вили канат. Пенька шла через их руки тугими прядями, рядом две старухи вязали невод, переругиваясь без злобы, для порядка. А в давильне, в тёплом полумраке, ворочался пресс.
Пресс был климовой гордостью, его собственной выдумкой до последнего клина. Деды здешние испокон веку жгли семя на жаровнях до черноты и давили горелое, оттого масло у них выходило тёмное и горькое. Клим жаровни выбросил в первый же день. Семя у него прогревали тёплым паром, бережно, а потом братья Жердевы налегали на вороты, клинья шли вниз, и масло текло в липовые кадки тонкой витой струйкой. Прозрачное, золотое, с лёгким ореховым духом. Такого масла в уезде не видали никогда, за таким маслом уже приезжали из-за реки.
Фома у пресса повернул к хозяину мокрое от пара лицо. Клим показал ему на пальцах, что доволен, и Фома просиял всей своей разбойной рожей. С немыми братьями он выучился говорить за месяц. Наука оказалась немудрёная. С ними всего-то надо было разговаривать.
У кадок его и поймал староста Мирон.
Старик подошёл бочком, белый, как мучной куль, и шапку он мял в руках так, что жалко было шапку. Говорить он начал шёпотом, косясь на работных, и Клим, не дослушав, сам отвёл его за угол давильни, от чужих ушей.
— Беда, боярин. — Мирон сглотнул. — Сборщики те, которых твои молодцы с крыльца проводили… они ведь до хозяина своего доехали. До Гордея Силыча.
— Доехали, стало быть. — Клим слушал спокойно, с ленцой, как слушал бы настоящий. Внутри у него тем временем заскакали мысли. Четыре дня прошло. Быстро обернулись.
— Люди с пристани сказывают… — Старосту повело, но он справился. — Коршун, сказывают, чернее тучи сделался. Кричал, сказывают, что до Князя далеко, а озёра его, и всегда его были. Нынче утром он Лютого послал. Одноглазого. Два десятка конных при нём, с топорами. Поехали к молодому Лыкову на озёра, за то его учить, что он со столичными снюхался. А уж завтра к вечеру, сказывают… — Мирон посмотрел на Клима снизу, и в глазах у старика стояла тоска. — Завтра к вечеру Лютый сюда будет. Маслобойню, грозился, спалим. А рыжего, грозился, на мельничных воротах вздёрнем, чтоб издаля видать было.
Над двором висел ровный рабочий гул. Скрипел пресс, бабы под навесом завели песню, у доски смеялись. Три деревни жили первый сытый месяц за десять лет, и всей этой жизни, если верить старосте, оставалось