Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Демьян вздохнул. Злиться на парня было всё равно что злиться на щенка, который впервые увидел волка и описался. Бесполезно и жестоко. К тому же щенок, надо отдать ему должное, сидел на крыльце с отцовской саблей, а не бежал полями в столицу.

— Ну что ж, боярин, — сказал Демьян почти ласково. — Давай подведём итог, как меня учили в одном почтенном доме сводить счётные книги. Лодок у нас нет. Ледник у нас горелый. Мужики по огородам, охраны не заведено, а завтра сюда, по всей видимости, вернутся двадцать человек с топорами — доглядеть, хорошо ли мы усвоили урок. Ничего не упустил?

— Упустили, — сказал вдруг Лыков. Он поднял голову, и в глазах у него сквозь стыд проступило что-то новое, тёмное. — Лютый, когда уезжал, похвалялся. Со смехом. Завтра, говорит, к вечеру мы и до вашего рыжего хозяина доедем, до Сухой Воложи. Будем, говорит, с него шкуру снимать прилюдно — чтоб всякий знал, как в чужом уезде свой устав заводить да чужой лён скупать. — Парень сглотнул. — Господин Волконский… я не понял. Какой рыжий хозяин? Александр Владимирович же… он же у Стрешнева поди? Или… или он здесь⁈ А я не встретил⁈

В голосе его зазвенел такой неподдельный ужас — не встретил! самого! — что Демьян едва не рассмеялся.

Смеяться не стал, потому что стоял и чувствовал, как внутри, под дорожной пылью, медленно, со скрипом поворачивается тяжёлое колесо, знакомое ему по худшим дням его биографии. Колесо называлось: это теперь твоя забота, Демьян.

Завтра к вечеру двадцать топоров Коршуна поедут в Сухую Воложу и прилюдно снимут шкуру с крашеного прохиндея. И вся округа — все эти кабаки, пристани, ярмарки, все эти мужики, что шёпотом пересказывают сказку про доску на стене и твёрдую цену, — вся округа увидит как человека, назвавшегося Вевериным, ободрали на площади, а Синдикат утёрся. После такого здесь можно не ставить ни пресервов, ни гарума, ни сетей. После такого можно только развернуть подводы и ехать в столицу, на Рыбные ряды, на знакомую бочку — досиживать жизнь с видом на чужой привоз.

— Нет, — сказал Демьян Волконский бочке. Бочка была воображаемая, но он узнал её в лицо.

— Что? — не понял Лыков.

— Говорю: собирайся, боярин. — Демьян застегнул на рубахе третью пуговицу — верный знак, по которому всякий, кто знал его ближе, понял бы, что дело поворачивается серьёзное. — Бери своих троих, у кого рогатины поострее. Подводы и бочки — под замок, тройка моя присмотрит. А мы с тобой прокатимся до Сухой Воложи, покуда светло.

— З-зачем?

— Хочу посмотреть на человека, который выдаёт себя за моего хозяина. — Демьян поймал повод, поднялся в седло и усмехнулся сверху вниз, криво. — Говорят, он рыжий. Всю жизнь мечтал узнать, как я выгляжу в рыжем цвете.

Больше всего на свете Клим Воронец ненавидел утро вторника и утро пятницы.

По этим дням он красился.

Баня на отшибе была заперта изнутри на брус. В предбаннике чадила лучина, над лоханью стоял пар, и несло от этого пара так, что слезились глаза. Клим сидел, нагнув голову над лоханью, и втирал горячую рыжую жижу в корни волос. Кожу жгло. Она зудела, горела и чесалась, как будто по черепу пустили пастись муравьёв, и терпеть это полагалось молча, потому что голос у «боярина Веверина» должен быть спокойный даже в бане.

— У левого уха пробивается, — доложил Филат с чурбака. Дьячок сидел скрючившись, светил лучиной и страдал привычным утренним страданием. — Русое лезет, говорю. Масть твоя природная наружу просится. И крушины, к слову, на два раза осталось, а новую парить — три дня.

— Значит, купи.

— Купи… — Филат пожевал губами. — Боярин масть себе покупает. Дожили. Великие, прости господи, дела.

Клим не ответил. Он окунул голову, смыл лишнее, отжал волосы и глянул в надраенное медное блюдо, заменявшее тут зеркало. Из блюда на него посмотрел коренастый мужик двадцати пяти лет. С мощными плечами, упрямой челюстью, и прищуром человека, привыкшего считать чужие деньги. И надо всем этим — наглая рыжая шевелюра, яркая, как пожар на мельнице.

Чужая масть. Чужое имя. Своё у него было только дело — и ради дела он терпел муравьёв.

Кафтан висел на гвозде у двери, и Клим одевался медленно, со значением, как одевался теперь каждое утро, словно не сукно натягивал, а шкуру. Чёрное сукно, ворот стойкой, пуговицы чернёного серебра — копия снята по памяти, а память у Клима была цепкая, без дыр.

Он тот кафтан видел один раз. Хватило.

…Покойный боярин Воронцов сына от дворовой девки к себе приблизил рано — не по любви, а ради выгоды. У мальчишки оказалась умная голова. С двенадцати лет Клим вёл отцовские книги, с пятнадцати — мельницы, закупы, весь уездный оборот. Он знал хозяйство до последнего гроша, до последней прохудившейся клёпки. Законные братья в это время пили, охотились и проигрывали отцовское в зернь, и отец, щурясь, говорил Климу: терпи, Воронец, умному терпеть выгодно… А год назад старик помер. Братья выставили Клима за ворота на третий день после похорон, в чём был. Ты никто, сказали. Приблуда дворовая. Скажи спасибо, что живой, и спасибо скажи — за воротами.

С собой у него были чертежи маслобойного пресса, расчёты артельных долей на три листа и четыре медяка. Он пошёл с этим добром в Вольный Град, по купеческим конторам, по лабазам. В бумаги его не заглянул ни один человек. Купцы смотрели мимо бумаг — на него самого, и глаза их спрашивали одно: чей? какого рода? кто поручится? А услышав ответ, теряли к нему всякий интерес. Умные расчёты без имени на Севере стоили дешевле лузги. К зиме Клим это выучил наизусть, голодом выучил — а голод учитель прилежный.

Перелом случился на Арене.

Он попал туда случайно, в дешёвый ряд, под самое небо — на Великий турнир ломился весь город, и Клим пошёл со всеми, чтобы погреться в толпе. А дальше он стоял, стиснутый потными спинами, и смотрел, как внизу, на залитом светом помосте, бывший трактирщик из трущоб ставит на уши весь Север. Рыжий человек в чёрном кафтане