Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Если кто-то например провалился бы сквозь эту прореху в прошлое, — продолжал Лаврецкий, — значит, он уже бывал там. На предыдущем витке. Тот, другой, — его прошлая копия, если угодно, — прожил там свою жизнь, оставил свои следы, сделал свой выбор. А нынешний — повторяет. Почти то же самое. Но не совсем. Где-то лучше, где-то может быть, хуже. Так сказать на одну букву иначе. И с каждым витком — это чуть-чуть меняется. Понемногу. Пока, быть может, спираль не разойдётся настолько, что круг наконец разорвётся.
Вадим смотрел на рисунок, и в голове его что-то медленно, со скрипом, вставало на место.
Репер с фамилией "Шаповаловъ". Значит, тот, другой, — на прошлом витке — не побоялся. Выбил своё настоящее имя. А он, нынешний, выбил уже чужую фамилию—"Сомовъ".
Тот, другой, может быть, шагнул в окно. А может быть, и не было тогда никакого окна. А он, нынешний, — остался.
И значит, тот Вадим, что через сто шестнадцать лет поднимется на вершину Стойковича и разгребёт мох под дождём, — найдёт уже репер не с именем "Шаповаловъ", а получается "Сомовъ". И не поймёт ничего. И пройдёт свой виток — по-своему.
Он поднял глаза и встретился взглядом с Анной. Она сидела напротив, по ту сторону костра, бледная, усталая, и, поймав его взгляд, слабо улыбнулась — так, как улыбалась ему в слободке, на людях: коротко, тайно, только ему. И от этой улыбки на душе у него стало тихо и тепло.
Лаврецкий тем временем повернулся к Кравцову, хитро подмигнул ему поверх треснувших очков и, понизив голос, будто сообщая великую тайну, произнёс:
— Вот и подтвердилась моя теория о времени, Пётр Никанорович! Подтвердилась! А вы — "алхимия"!
И рассмеялся — тонко, заливисто, по-мальчишески, — так, что эхо его смеха долго ещё катилось над мёртвым болотом, над арангасом, над частоколом обугленных стволов, растворяясь в серой, светлой, бессонной июльской ночи.
Глава 19. Свой берег
В котловине экспедиция пробыла до середины августа.
После того дня на северной гриве что-то изменилось — не в работе, работа шла своим чередом, а в людях. Рабочие стали тише, молчаливее, по вечерам у костра больше не травили байки, а крестились, глядя на болото, и ложились спать пораньше. Собаки больше не выли. Птицы по-прежнему облетали котловину стороной. И ни разу больше — ни днём, ни ночью — ни один прибор, ни один компас не показал ничего необычного. Будто складка, однажды разорванная, затянулась окончательно. Или ушла туда, где её никто не найдёт.
Кравцов работал, как одержимый.
Толстый журнал в кожаном переплёте, который он вёл с первого дня экспедиции, к августу распух вдвое — от вклеенных листков, засушенных растений, обрывков коры, кусочков бересты с зарисовками. Старик исписал его от корки своим размашистым почерком и завёл второй. По вечерам, при свете костра, рисовал: поваленные деревья, мёртвый частокол в центре, термокарстовые ямы, которые всё ещё упорно называл воронками, остатки сгоревшего лабаза, оленьи кости. Рисовал хорошо — Вадим и не подозревал, что громогласный старик так владеет карандашом. Тонко, точно, с любовью к каждой детали.
Лаврецкий две недели пытался воскресить свои приборы. Сидел над обугленными обломками катушки Румкорфа, перематывал проволоку, паял, ругался, обжигал себе пальцы, но наконец сдался. Стеклянная трубка и банки полопались, катушка выгорела дотла. Восстановить это в тайге было невозможно.
Но профессор не унывал. Наоборот — казалось, он помолодел лет на двадцать. Целыми днями сидел над своей тетрадью и писал — страницу за страницей, торопливо, взахлёб, — а потом рисовал. По памяти. Окно. Контур в воздухе, искрящиеся края, тайгу по ту сторону, железную стрекозу над лесом, людей в синих комбинезонах. Рисовал снова и снова, десятки раз, споря сам с собой, исправляя, стирая.
— Вот увидите, Андрей Петрович, — говорил он, потрясая тетрадью. — Вот увидите! Мой доклад произведёт сенсацию! Я прочту его в Томске, в физико-математическом обществе, — и все эти снобы, все эти господа профессора, которые крутили пальцем у виска, будут посрамлены! Все до единого! У меня есть свидетели — дюжина свидетелей! У меня есть записи, рисунки, показания приборов! Пусть попробуют теперь посмеяться!
Фотографии, правда, не было.
Митя-фотограф проявил свою драгоценную пластинку прямо в тайге, в палатке, завешенной одеялами, при свете красного фонаря, — и долго не выходил оттуда. А когда вышел, лицо у него было серым, а губы дрожали.
Она оказалась засвечена. Целиком, от края до края, — ровная, мутная, молочно-серая муть, без единого контура, без единой тени, будто её не вставляли в аппарат, а держали час на солнце.
— Не понимаю, — повторял Митя, вертя пластинку в руках. — Не понимаю... Кассета была закрыта. Я сам вставлял, сам снимал. Остальные пластинки из того же ящика — все целые, все проявились. А эта... будто её светом насквозь прожгло.
Лаврецкий долго разглядывал серую муть сквозь свои треснувшие очки. Потом вдруг хмыкнул.
— Светом, говорите, прожгло, — пробормотал он. — Может быть, и светом. А может быть — тем самым временем, что текло по ту сторону. Оно, голубчик, не любит, когда на него смотрят. — Он вернул пластинку Мите. — Сохраните. Даже пустую. Даже такая — свидетельство.
Кравцов только махнул рукой: "Брак. Скажут — брак".
Вадим смотрел на серую пустоту пластинки и, сам себе не признаваясь, чувствовал облегчение. Пусть лучше не остаётся. Пусть то, что было в окне,