Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Вадим осторожно закрыл ему глаз.
— Он нашёл, — тихо сказал Ветлугин за его спиной. — Нашёл, что искал.
Исследования в тот день свернули.
В лагерь возвращались молча. Рабочие несли Авдея на тех же жердях, на которых утром несли прибор Лаврецкого. Сам Лаврецкий тащил на руках обугленные обломки своей катушки, прижимая их к груди, как мёртвого ребёнка, и время от времени что-то бормотал себе под нос. Кравцов шёл впереди, тяжело, медленно, опираясь на палку, — и ни разу не обернулся. Митя-фотограф хромал позади всех на своём костыле, бережно неся кассету с единственной снятой пластинкой.
Анна шла рядом с Вадимом. Не держала его за руку. Не говорила ни слова. Просто шла рядом, иногда касаясь его плеча своим.
Хоронили Авдея на закате.
Ветлугин, предложил похоронить его по эвенским традициям, вспомнив, что видел в ссылке, на Ангаре. Эвенки своих мёртвых в землю не кладут: строят арангас — высокий помост на столбах, как лабаз, и кладут покойника на него, головой на восток, туда, где встаёт солнце, — чтобы душа поднялась к небу. Рядом оставляют то, что понадобится в другом мире: оружие, еду, трубку, котелок, нож.
Рабочие, ворча, но не споря, срубили четыре молодые лиственницы, вкопали их на краю гривы, над болотом, связали поверху жердями, настелили лапник. Положили Авдея лицом к небу, головой на восток. Рядом — кремнёвку, трубку, кисет с табаком, нож в берестяных ножнах, небольшой запас еды. И ту самую обугленную, расщеплённую ветку — Вадим положил её сам, ему почему-то показалось это правильным.
Кравцов прочитал над ним "Отче наш" — громко, торжественно, срывающимся голосом. Анна и рабочие перекрестились.
А Вадим стоял и смотрел, как заходящее солнце окрашивает арангас, мёртвые стволы и болото внизу в багровый, кровавый цвет.
Кто-нибудь найдёт его, подумал он. Через много лет. Остатки помоста, кости, ржавое ружьё. Решит — эвенкийское захоронение, такие здесь часто встречались. И не узнает, кто этот человек. И как он умер. И что увидел перед смертью.
У костра в тот вечер сидели все — даже рабочие, обычно ужинавшие отдельно, у своего огня. Сидели тесно, плечом к плечу, будто боялись темноты. Хотя темноты не было — белая ночь, серая, светлая, без теней.
Долго молчали. Ели кашу, не чувствуя вкуса. Пили чай.
Первым заговорил Кравцов.
— Я видел, — сказал он глухо, глядя в огонь. — Видел. Своими глазами, стрекозу железную — огромную, с крыльями наверху, крутящимися, как мельница. Летит — и ни звука. И людей... в чудной одежде, синей, с полосами блестящими... — Он поднял голову и обвёл взглядом сидевших у огня. — Что же это было, господа? Кто мне объяснит?
Вадим, как и все остальные молчал, глядя в огонь.
И тогда заговорил Лаврецкий.
Весь вечер профессор сидел в стороне, над обломками своего прибора, — молчаливый, сгорбленный, жалкий. А тут вдруг поднялся, подошёл к огню, сел на бревно между Кравцовым и Вадимом — и он с изумлением увидел, что глаза его за треснувшими стёклами очков горят. Не горем, а скорее восторгом.
— Знаете, господа, — сказал Лаврецкий негромко, — я сегодня потерял всё. Трубку, катушку, батарею, электрометр. Двадцать лет работы...— Он помолчал. — Но я счастлив. Слышите? Счастлив, как никогда в жизни.
Он обвёл взглядом сидевших у огня.
— Вы все видели. Все! Это не галлюцинация, не бред, не наваждение. Дюжина человек не может бредить одинаково. И вот Митя — Митя, голубчик, вы ведь успели снять? Сделали фото?
Митя-фотограф кивнул, прижимая к груди кассету.
— Вот! — Лаврецкий хлопнул себя по колену. — Вот! Прореха. Настоящая, живая прореха в ткани пространства и времени. Не в книжке, не на бумаге — здесь, на гриве, вы могли видеть её своими глазами. И сквозь неё — то же самое место. Та же грива, тот же склон, то же болото. Только — другое судя по всему время. Вероятно мы с вами господа увидели далёкое будущее. И там были люди будущего, одетые в чудные одежды. На летающих по воздуху машинах. Но заметьте, господа: ни звука оттуда не долетало. Будто мы смотрели не в живое время, а на его отпечаток. На оттиск, застрявший в складке, как муха в янтаре. Время там, по ту сторону, не текло вместе с нашим — оно кружило на месте, отставая от настоящего, как отстаёт гром от молнии. Мы видели не то, что есть, а то, что однажды было и осталось в складке, закрученное в спираль.
Он помолчал, глядя в огонь.
— И ещё одно я понял сегодня, господа. Самое главное. Я ошибался.
— В чём? — хрипло спросил Кравцов.
— Я думал, что время — это лист бумаги. А Андрей Петрович думал, что муравей, вернувшийся назад, может только повторить то, что уже нарисовано. Змея, кусающая собственный хвост. — Лаврецкий покачал головой. — Но нет, оно больше похоже на скрученную спираль.
Он взял прутик и начертил на земле у костра импровизированную спираль — виток за витком, расходящиеся всё шире.
— Вот. Время идёт по кругу, — но каждый круг чуть-чуть сдвинут. Как витки пружины. Как резьба на винте. Всё повторяется — те же места, те же люди, те же события. Но каждый раз — чуть-чуть иначе. На волосок. На букву.
Вадим вздрогнул. На волосок. На букву.
"Шаповаловъ" — было написано на ржавом репере в