Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
— Лючи, — сказал он. — Живой.
— Живой, Гаврила, — сказал Вадим, и голос его дрогнул. — А ты? Твои как?
Гаврила кивнул.
— Живые. Все. Ты сказал — ложиться на землю, держать сына. Я лёг. Держал. Чум улетел, олени убежали, лес лёг. А мы живые. — Он помолчал. — Ты знал. Ты сказал — я сделал. Спасибо тебе, лючи.
За его спиной, чуть поодаль, стоял мальчишка — тот самый, только вытянувшийся, повзрослевший, лет десяти, в маленькой кожаной парке, с серьёзным скуластым лицом. Он смотрел на Вадима во все глаза, не мигая.
А тот смотрел на него и думал об Иннокентии Почогире, старике с трубкой на причале в 2026 году. Вот он, живой. Значит, вырастет. Значит, расскажет правнуку про второе солнце. А через сто шестнадцать лет правнук расскажет эту историю на причале человеку по фамилии Шаповалов. И круг — или спираль — пойдёт дальше.
Кравцов, узнав, что Гаврила с семьёй был всего в трёх десятках вёрст от центра, вцепился в эвенка мёртвой хваткой. Усадил у костра, налил чаю, достал журнал. Расспрашивал долго, дотошно, — и Гаврила рассказывал: о двух солнцах, о громе, о ветре, швырнувшем его кувырком, о горящем лесе.
А потом мальчишка вдруг подошёл ближе, присел на корточки у костра рядом с отцом и что-то сказал по-эвенкийски — тихо, быстро, глядя на Вадима.
Гаврила нахмурился, ответил резко, будто одёрнул. Мальчишка упрямо мотнул головой и повторил.
— Что он говорит? — спросил Кравцов.
Гаврила помедлил с ответом и словно нехотя сказал:
— Говорит, что когда ветер кончился, он поднялся с земли, лес вокруг горел. И из этого огня вышел человек. Не наш, говорит, — не эвенк, не русский. Одет чудно. Шатался, падал, будто пьяный. Прошёл мимо, совсем близко, — и ушёл в лес. Больше его никто не видел.
Кравцов записал это, хотя и пожал плечами: мало ли что привидится перепуганному ребёнку в горящем лесу.
Но мальчишка не сводил глаз с Вадима. И, помолчав, добавил ещё что-то — совсем тихо, едва слышно.
— Говорит, — сказал Гаврила, — что тот человек был похож на тебя, лючи. Очень похож. Только старше.
У костра стало тихо.
Вадим смотрел на мальчишку, и по спине у него медленно полз холод.
Человек, вышедший из огня. Иннокентий рассказывал о нём на причале — ещё тогда, в 2026-м, в самом начале. Вадим давно решил, что это по всей видимости о нём самом, о его появлении. Но он ведь появился не здесь и не в тот день. Очнулся на вершине Стойковича за две недели до взрыва, а в утро падения метеорита был в Ванаваре, под яром, за шестьдесят вёрст отсюда.
Тогда кто?
Кто вышел из горящего леса на Чамбе, 17 июня 1908 года — похожий на него, только старше?
Он вспомнил спираль, начерченную Лаврецким прутиком на земле у костра. Виток за витком. Каждый — чуть иначе. Каждый — на волосок, на букву.
И подумал, что, может быть, на каком-то другом витке он сам — или кто-то, очень похожий на него, — тоже прошёл сквозь прореху. Только позже. Или раньше. И вышел не на вершине, а прямо в огонь.
Мальчишка поднялся и ушёл к отцовскому чуму, не оглядываясь. А Вадим ещё долго сидел у костра, глядя в огонь, и думал о том, что некоторые вопросы, наверное, лучше оставить без ответа.
Хотя бы пока.
Дальше путь лёг на юг — к Ангаре, той же старой тропой через мари и болота, теперь подмёрзшие, хрустевшие под копытами ледком. Потом — вниз по Ангаре, на лодках, пока не встал лёд. Потом — на санях, по зимнику, через деревни, где Кравцов, не уставая, останавливался в каждой избе, расспрашивая местных, где кто-то что-то видел или слышал.
На Ангаре, в Кежме, в Панове, в Богучанах старики и старухи рассказывали одно и то же, слово в слово, будто сговорившись: огненный шар, летевший по небу с юга на север, ярче солнца; потом — удары, как из пушек, раз за разом; дрожащая земля; дребезжащие стёкла; лошади, падавшие на колени. А потом — светлые ночи, такие светлые, что бабы пряли без лучины, а мужики выходили во двор посмотреть, не горит ли где. Многие говорили — знамение, другие — конец света. Один старый поп в Богучанах показал Кравцову запись в церковной книге, сделанную его собственной рукой в тот день: "17 июня, в 7 часу утра, явилось на небеси знамение огненное, и был гром велий, и тряслась земля".
Кравцов переписал и это.
К декабрю его журналов было уже четыре. Он вёз их на санях, завернув в брезент и шкуры, и не позволял никому к ним прикасаться.
Но главный вопрос так и остался без ответа.
Что же прилетело с неба? Каменная глыба? Ледяная голова кометы? Что-то третье, о чём не знает ещё никакая наука? И откуда взялась эта невероятная, чудовищная сила, повалившая лес, как спички, на сотни вёрст вокруг, сбивавшая с ног людей и животных, за шестьдесят вёрст, осветившая ночи над всей Европой?
Ответ на это не знал никто, как не будут знать, ни через двадцать, ни через пятьдесят, ни через сто лет. Будут ещё экспедиции — десятки экспедиций, — будут учёные, книги, статьи, споры, гипотезы — от кометы до антиматерии, от чёрной дыры до инопланетного корабля.