Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Так что Вадим не слишком огорчался.
Для первой экспедиции они узнали и так невероятно много. Карта. Фотографии. Тысячи замеров. Образцы коры, обожжённой сверху. Магнитные шарики Лаврецкого в стеклянном пузырьке. Показания десятков очевидцев. Поваленные деревья образовавшие форму бабочки с крыльями. Куча фотографий подтверждающих то, что они видели здесь.
Всего этого хватило бы, чтобы перевернуть представления учёного мира о небесных странниках. Если, конечно, учёный мир захочет слушать.
В Красноярск они въехали 9 декабря 1910 года, в сумерках, в метель.
Вадим сидел в санях, закутавшись в тулуп, рядом с Анной, задремавшей у него на плече, и смотрел, как из снежной мглы проступают огни города. Сначала — далёкие, редкие, жёлтые. Потом — ближе, гуще. Потом сани выкатились на Воскресенскую, и вокруг поплыли знакомые дома, вывески, фонари, извозчики, прохожие, закутанные до бровей. Где-то звонили в церкви к вечерне. Пахло печным дымом.
И Вадим вдруг почувствовал то, чего не чувствовал никогда в жизни, — ни в Кедровске, ни в одном из городов, куда возвращался из командировок. Он вернулся домой...
Первые дни после возвращения в городе, были странными. Не тревожными, не тяжёлыми — именно странными.
Вадим ходил по знакомым улицам и не узнавал их. Вернее, узнавал — каждый дом, каждую вывеску, каждый поворот, — но видел будто впервые. Раньше, до экспедиции, он смотрел на Красноярск 1908, 1909 года, как смотрят на декорации исторического фильма: с любопытством, с удивлением, иногда с восторгом, но всегда — со стороны. Будто сидел в кинозале и в любой момент мог встать и выйти.
Теперь — выходить было некуда.
И он смотрел на город другими глазами, как человек какой прожил здесь не один год.
На третий день после возвращения он пошёл на базар — за продуктами. Хозяйка, вдова чиновника, у которой он снимал комнату, приболела, и Вадим вызвался сходить вместо неё. Раньше он ходил на базар как в музей — не столько, что-то купить, сколько поглазеть. Теперь же шёл как хозяин, как настоящий местный житель.
Хлебный базар гудел, как улей, несмотря на тридцатиградусный мороз. Возы с замороженной рыбой — нельмой, осетром, тайменем, — сложенной штабелями, как дрова. Мясные ряды, где на крюках висели бараньи и свиные туши, задубевшие на морозе до каменной твёрдости, а продавцы рубили их топорами, и мёрзлые щепки мяса летели во все стороны. Горы мороженых пельменей, продававшихся мешками, на вес. Замороженное молоко — кругами, как сыр, с дырочкой посередине, чтобы вешать на гвоздь. Кедровые орехи — вёдрами. Брусника и клюква, мороженая, — тоже вёдрами. Мёд в туесах. Сало, солонина, рыжики в кадушках. Бабы в тулупах, в пуховых платках, с инеем на ресницах, приплясывали у возов, хлопая себя рукавицами по бокам. Пар валил изо ртов, лошади фыркали, скрипел снег под полозьями.
Вадим ходил между рядами и торговался. Сам, не стесняясь, по-сибирски, как научился за эти два года, — за каждый фунт, за каждую копейку, с прибаутками, с притворным уходом, с возвращением.
— Почём нельма, хозяин?
— Двенадцать копеек фунт, барин. Свежая, вчерась с Енисея.
— Двенадцать? Да ты, брат, совсем совесть потерял. Вон у соседа — десять.
— У соседа, барин, лежалая, прошлогодняя. А моя — во, гляди, глаз какой ясный!
— Одиннадцать — и беру две.
— Эх, барин, режешь ты меня без ножа... Ладно, бери. Только для тебя.
Он шёл домой с полной корзиной — нельма, полпуда пельменей, круг мороженого молока, фунт сливочного масла, связка баранок, туесок брусники, — и вдруг поймал себя на том, что прикидывает в уме: хватит ли до субботы, не забыл ли чаю, не купить ли ещё сахару. Как будто прожил так всю жизнь.
И вдруг вспомнил свой холодильник в Кедровске — старый, гудящий, с магнитиками из командировок. В котором в лучшем случае лежал пакет молока из супермаркета, пельмени в картонной пачке, заветрившийся кусок колбасы...
Вспомнил — и понял, что не скучает по тем временам. Ни капельки.
На работу вышел через неделю.
Контора Енисейского переселенческого района встретила его так, будто он вернулся с того света. Писари в канцелярии повскакивали из-за столов. Федосеев, тощий и лысоватый, с чернильным пятном на носу, тряс ему руку и спрашивал, правда ли, что они видели упавшую с неба звезду? Землемеры в чертёжной засыпали вопросами. Даже сторож, старый отставной солдат, кланялся и величал его "ваше благородие".
Вадим сел за свой стол у окна, выходящего на Енисей. Разложил журналы. Взял логарифмическую линейку. Сдвинул в сторону арифмометр "Однера", тяжёлый, железный, — и погладил его по холодному боку, как старого знакомого и почувствовал себя на своём месте.
Кравцов всё свободное время теперь пропадал в Географическом обществе. Готовил отчёт — огромный, на триста страниц, с картами, фотографиями, рисунками, таблицами. Собирал заседание подотдела, писал в Иркутск, в Петербург, в Академию. Был счастлив, как ребёнок, и грохотал по коридорам конторы так, что дребезжали стёкла.
Лаврецкий уехал в Томск — читать свой доклад. Прощаясь на вокзале, он долго тряс Вадиму руку и всё никак не мог отпустить.
— Я напишу вам, Андрей Петрович, — говорил он, близоруко щурясь сквозь треснувшие очки. — Непременно напишу. Как они там запоют, эти снобы. А вы... вы берегите себя. И Анну Сергеевну. — Он помолчал и вдруг добавил, хитро подмигнув ему и понизив голос: — И помните про спираль. На каждом витке — чуть-чуть иначе. Может быть, ваш виток — самый счастливый из всех.
Поезд ушёл. Вадим долго стоял на перроне, глядя ему вслед, размышляя о том, догадывался ли