Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
Вадим стоял у аналоя и думал — успел подумать, пока она шла к нему через расступившуюся толпу, — что никогда, ни в той жизни, ни в этой, не видел ничего прекраснее.
Батюшка — тот самый отец Михаил, старенький, которого два года назад чуть не загнали насмерть перепуганные концом света бабы, — венчал неторопливо, по чину. Обручение, кольца. Хождение вокруг аналоя. Венцы — тяжёлые, медные, позолоченные, — Ветлугин держал над головой Вадима, Гриша — над головой Анны, и руки у обоих к концу службы дрожали. Общая чаша с вином. Три глотка — ему, ей, снова ему.
— Венчается раб Божий Андрей рабе Божией Анне...
Вадим услышал чужое имя и не дрогнул. Пусть. Перед людьми — Андрей. Перед Богом, если Он есть, — Вадим. Бог, наверное, разберётся.
А в книге церковной записи писарь вывел старательным почерком с завитушками: "Мещанинъ города Енисейска Андрей Петровъ Сомовъ, 38 лѣтъ, перваго брака, и дочь земскаго врача Анна Сергѣева Рябинина, 33 лѣтъ, перваго брака".
Тридцать восемь, подумал Вадим, глядя на запись через плечо писаря. По бумагам. А на самом деле — тридцать шесть... или тридцать девять? Он вдруг понял, что запутался: прожил здесь два с половиной года — значит, прибавил. Значит, по-настоящему ему уже тридцать девять. Родился в 1990-м — а сейчас 1911-й. Арифметика отказывалась работать.
Он махнул рукой. Какая разница.
Свадьбу гуляли у Кравцова — Ольга Павловна и слышать не хотела ни о каком трактире. Мезонин и обе горницы на первом этаже сдвинули в одну, столы поставили буквой "П", и ломились они от угощения так, что прогибались доски.
Чего там только не было. Пельмени — горами, в огромных деревянных мисках, сибирские, мелкие, с тремя видами мяса. Студень, дрожащий, прозрачный, с хреном. Заливная нельма на блюде длиной в аршин, с морковными звёздочками. Строганина из чира — тонкие, мёрзлые, витые стружки, которые макали в соль с перцем и ели, пока не растаяли. Пироги — с рыбой, с капустой, с черёмухой, с брусникой. Рыжики солёные, груздочки, моченая брусника, квашеная капуста с клюквой. Жареный поросёнок с гречневой кашей, жареные гуси и ещё много разной другой снеди. Посреди стола — огромный, в три яруса, свадебный каравай, испечённый Дарьей Никитичной, с косами, колосьями и двумя голубями из теста на самой макушке.
Пили водку, наливки Ольги Павловны — ранетовую, черёмуховую, смородиновую, — кедровую настойку, а для дам — сладкое кагорное вино. И, конечно чай с самовара, пыхтевший в углу до самого утра.
Кричали "Горько!" — так, что дрожали стёкла. Вадим и Анна целовались, Анна краснела, гости считали вслух, хохотали.
Тосты говорили долго, много и от души.
Первым поднялся Кравцов, посажёный отец. Встал во весь свой огромный рост, с рюмкой в руке, — и прогремел на весь дом так, что качнулась люстра:
— Друзья мои! Я человек простой, говорить красиво не умею! — Гости захохотали: все знали, что красиво говорить Кравцов умел лучше всех в губернии. — Я скажу коротко. Два года назад в мою контору пришёл человек. Бородатый, исхудавший, в чужом пиджаке, — будто из-под земли вылез. Я дал ему теодолит и сказал: "Покажите, на что вы годны". И он показал. Восемь секунд расхождения, господа! Восемь! — Он грохнул кулаком по столу от чего подпрыгнули рюмки. — С тех пор он показывал мне, на что годен, каждый день. И в конторе, и в тайге, и на болотах, и там, на Тунгуске, где мы с ним... — голос его вдруг дрогнул, — где мы с ним видели такое, чего никто никогда не видел. Так вот: я за свою жизнь встречал много людей. Но такого, как Андрей Петрович, — ни разу. И если кто-то и достоин нашей Анны Сергеевны, то только он. Горько!
— Горько! — заорали гости.
Потом говорил Басов — неуклюже, сбиваясь, комкая в руках картуз, — о том, что Андрей Петрович "мужик правильный, рабочего человека уважает, ребят наших грамоте учит, а это, братцы, дорогого стоит". Потом — Доктор, сухо, коротко, глядя в стол: "За людей, которые знают, что делать, когда другие опускают руки". Варя, которую посадили рядом с невестой, встала на стул и звонко, на весь зал, сказала: "Тётя Аня, дядя Андрей, живите долго-долго и будьте счастливые!" — и все хлопали, а Анна плакала и целовала её в макушку.
А потом поднялся Ветлугин.
Он встал не сразу. Долго вертел в пальцах рюмку, глядя на неё, будто читал что-то на дне. Потом поднял глаза — и посмотрел прямо на Вадима.
— Я знаю этого человека дольше всех здесь, — сказал он негромко, и за столом сразу стало тихо. — Мы с ним сидели в одной каталажке. Прятались под одним обрывом, когда небо падало на землю. Шли через мёртвый лес, ели одни сухари на двоих, стреляли в одного медведя. И я вам вот что скажу, господа. — Он помолчал. — Иногда мне кажется, что он пришёл откуда-то очень издалека. Из таких далей, которые нам и не снились. Но где бы ни было это далёко — он остался. Здесь. С нами. — Он поднял рюмку. — За тех, кто пришёл издалека — и остался. За Андрея и Анну.
— За Андрея и Анну! — подхватили гости.
Вадим выпил и долго не мог поднять глаз от тарелки.