Там, где упало небо - Алекс Крэйтон
На плите в кухне что-то булькало. Пахло пирогами с капустой. Ходики на стене тикали — ровно, спокойно, вперёд.
На подоконнике, рядом с горшком герани, стоял теодолит. Новенький, латунный, сияющий. Вадим поставил его туда в первый же вечер — сам не зная почему. Просто показалось, что ему там место. Иногда, по вечерам, он снимал чехольчик с окуляра и смотрел в трубу на часовню, на заречные горы, на реку. Изображение было чётким. Одним. Не двоилось.
Он открыл ящик стола и достал тетрадь в клеёнчатой обложке. Ту самую, купленную в первый день в Красноярске, — уже потрёпанную, разбухшую, исписанную почти до конца.
Полистал. Записи о переселенцах, о Язэпе Ковалевиче, о межевых столбах. О холере. О комете. О Тунгуске — несколько страниц торопливых, неровных строчек. А на первой странице — то, что он написал два с половиной года назад, в первую ночь этой новой жизни, при свете керосиновой лампы, с непривычки сажая кляксы:
"Красноярскъ. 28 iюля 1908 года.
Я здесь. Я жив. И я обязательно вернусь".
Он долго смотрел на эти строчки.
Вернусь. Он ведь тогда верил, что вернётся. Что дверь откроется снова. Что однажды утром он проснётся в своей квартире в Кедровске, под трещиной на потолке, похожей на излучину реки, — и всё окажется сном. Длинным, странным, невозможным сном.
А потом дверь действительно открылась. Он стоял у самого края, в полушаге от своего времени, видел Петровича, протягивающего руку. И не шагнул.
Вадим ни разу не пожалел об этом. Ни разу — ни в тайге, ни на обратном пути, ни здесь, в Красноярске. Ни в тот вечер, когда стоял в церкви под венцом.
Куда возвращаться? В квартиру, где его ждёт только фикус? В жизнь, похожую на поезд по расписанию? К черновику, выданному по ошибке?
Нет. Возвращаться было некуда.
И дело было даже не в Анне — хотя без неё он, наверное, шагнул бы тогда в окно, не раздумывая. Дело было в том, что здесь, в этом времени, где не было ни интернета, ни телефонов, где впереди ждали война, революция, голод и всё, что он знал из учебников, — здесь он впервые за всю свою жизнь почувствовал, что живёт. Не проживает дни, не перелистывает их, как ленту в телефоне, — а именно живёт. Каждый день. Каждую минуту.
Что будет дальше, он не знал, как не знал, кто же вышел из горящего леса на Чамбе — похожий на него, только старше?
Не знал, кто однажды — через десять лет, через пятьдесят? — выбьет на ржавом чугуне репера под мхом на вершине Высоты Тунгусского Дива ту самую фамилию, которую он сам так и не решился выбить. И будет ли она там на этом витке спирали — или следующий Вадим, поднявшись на вершину под дождём в 2026 году, найдёт под мхом совсем другое имя?
Не знал — и впервые в жизни это незнание его не пугало.
Он обмакнул перо в чернильницу. Помедлил, потом заштриховал: "...И я обязательно вернусь" и под старой записью, на той же странице, вывел — ровно, твёрдо, без единой кляксы:
"Красноярскъ. 14 марта 1911 года.
Я здесь. Я жив. И, кажется, впервые в жизни знаю, где моё место".
Подумал ещё и приписал ниже:
"Я дома".
Закрыл тетрадь. Положил её в ящик стола.
За спиной скрипнул стул. Анна подошла сзади, положила руки ему на плечи, наклонилась, прижалась щекой к его щеке. Пахло от неё пирогами, мылом и чем-то ещё — тёплым, родным, её собственным.
— Что ты там пишешь, Вадим? — спросила она тихо.
— Так, — сказал он. — Ничего особенного. Записываю, где я.
— И где же ты?
Он накрыл её ладонь своей и посмотрел в окно — на гаснущее небо, на белую часовню над крышами, на тёмную реку, по которой через месяц пойдёт лёд.
— Здесь, — сказал он. — С тобой.
Колокола над городом смолкли. Последний луч солнца соскользнул с часовни и погас. Над Енисеем зажглась первая звезда — яркая, одинокая, неподвижная, — та самая, что светила здесь сто лет назад и будет светить ещё через сто.
А далеко на севере, за тысячу вёрст, за Ангарой, за болотами и мёртвым лесом, на вершине горы, у которой ещё не было имени на картах, под толстым слоем мха лежал старый брезентовый рюкзак. И в нём — среди мёртвого телефона, рации и остановившихся часов — латунная гильза шестнадцатого калибра, туго забитая войлочным пыжом.
Ждала.
Своего часа. Своего витка. Своего Вадима.
P.S. Оставляю финал открытым, если данное произведение будет иметь читательский успех, напишу в скором времени продолжение. А пока не прощаюсь надолго, у меня есть новые идеи, к новым романам. И не за горами, кто ждёт, будет 4 заключительная часть "Пути гайдзина..."Как только соберу достаточно материала для его продолжения.
Всех обнял. С уважением ваш Александр Верес.