Подруга лешего - Людмила Семенова
Он, как обычно, поднялся очень рано, чтобы заехать к пожилому фермеру Василию Коскелайнену — тоже ингерманландскому финну, который кое-что знал о его колдовских делах, да и вообще был не от мира сего. С волнистыми седыми волосами, такой же бородой, румяными щеками и морщинками вокруг серых глаз он немного походил на Йоулупукки*, нарядившегося в легкую рубашку, фартук и резиновые сапоги. Василий всегда сдержанно улыбался, делился новостями в семье и в поселке, но не расспрашивал самого Илью, будто боялся повредиться рассудком от подробностей. Продавать свежеиспеченный хлеб, молоко и масло, дабы задобрить лесных духов, — такое мало кому выпадет на старости лет! Те давно не прятались в ямах и грудах камней, показывались людям и даже носили их имена, но ритуал соблюдался свято — первый кусок хлеба и глоток молока доставался им во благо леса, путников и домашних хозяйств.
— Как погода в доме, Василий? — шутливо спросил Илья, неожиданно припомнив старый шлягер.
— А сразу полегче стало после дождя, — отозвался фермер. — Я уж боялся, что засуха будет, а летом и пожары начнутся, не дай бог! Как жить-то тогда? Ну и дома жена от головной боли мучилась, и дочку без конца тошнило — она же в положении, второго ждет! Или я уже успел похвастаться?
— Нет, не припомню такого, поздравляю! А кого ждете, еще не известно?
— Да пока рано! А мне-то вообще все равно, лишь бы здоровый ребенок родился. Если девчонка — даже интереснее: пацаны у нас уже есть.
— Ну, здоровья вам и процветания! Надеюсь, теперь жара отступит, — многозначительно сказал Илья, забирая покупки. Невольно он подумал, что так же, как Василий сейчас, на него мог смотреть покойный отец. Тот ничего не успел узнать о делах сына, да и мать знала далеко не все. Оказалось, что даже внутри одной семьи скрывать и лицемерить не так уж трудно, а тайное, всегда становящееся явным, — не более чем красивая поговорка. Но кое-что мать сознавала, будучи потомком Кайсы, хоть и не получив колдовского дара, и именно поэтому не желала, чтобы дочь Ильи носила это имя.
Придя в лес, Илья не стал разводить костер, чтобы дать земле отдышаться, и в обряд пришлось вкладывать только собственную энергию. Огородив поляну заклятием, он подышал на оберег Антти, сплетенный из фигурок лебедя, змея и медведя, и стал шептать призывные руны.
Молодые лесовики явились на его зов как из-под земли — статные и крепкие босоногие парни и девушки, одетые в тонкие рубахи, штаны и платья. Шаману сразу стало легче: от их белой кожи и мягких, как паутина, волос исходила живительная прохлада, взоры их светлых пронзительных глаз подбадривали и вдохновляли. В этих глазах мерцали блуждающие огоньки, плескались омуты, разгорались дикие порывы иных ипостасей — ведь почти все лесовики обладали оборотническим даром, — но Илья держался и не отводил взгляда, веря в их преданность.
Он взял заговоренный короткий нож, предназначенный лишь для этого ритуала, и стал нарезать хлеб на ломти, смазывать их маслом, которое быстро плавилось под нагретым лезвием. Каждому лесовику и лесовице он протягивал ломтик с мысленным воззванием — благословить людям урожай и скот, радушно принимать их в своей вотчине и наказывать лишь по делу.
— Киитос**, — поочередно откликались они, и тихие голоса сливались в тот самый загадочный шепот.
Духи охраняли лес посменно: одни уже возвращались с ночного дежурства на постоялый двор, чтобы поспать, выкупаться, попить кофе и подглядеть, как там живут люди. Другим только предстояло ступить на пост, но обряд на рассвете все проходили одновременно. Когда все съели хлеб, Илья протянул им глиняный кувшин с холодным молоком и они распили его, передавая друг другу.
Последним подношение получал сам леший — бородатый и голубоглазый Рикхард, а также его молчаливая жена Силви. Они по своей воле пропускали вперед молодежь, которую много лет воспитывали и обучали. У них был домик между гостиницей и опушкой, но в ночные дежурства он бродил по лесу рысью, а она, в подмогу мужу, летала белой совой и следила за порядком с высоты.
— Киитос, — с поклоном промолвил Рикхард и по-простому вытер с бороды следы молока.
— Киитос, — эхом отозвалась Силви, и Илья улыбнулся им с ответной благодарностью.
Перед этими духами он всегда немного терялся — их седые пряди, морщинки, выцветшие глаза и потемневшие когти подспудно напоминали о чем-то мрачном и неизбежном. Уж если хранители природы стареют и увядают, что же вообще в этом мире надежно и незыблемо? И что страшнее — то, что осталось в их бурном прошлом, или то, что еще подстерегает впереди?
Впрочем, пока Илья видел от этой пары только благо: после гибели старого домового Коди-Халтиа и отъезда прежнего шамана Антти на родину в Суоми, они остались его главными советчиками и помощниками в воспитании юных духов.
Теперь же ему предстояло объявить хранителям природы печальную весть, и завершив обряд, он жестом призвал их задержаться на поляне.
— Вчера я узнал о смерти старого Велхо, моего наставника и вашего многолетнего проводника, — заговорил Илья, и духи отозвались единым горестным вздохом. — Увы, нам не удалось больше встретиться после его отъезда, но он хотел умереть на родной земле, и его желание сбылось. Нам остается надеяться, что не только его тело, но и душа обретет покой в Туонеле, где не достанут ни завистники, ни сплетники, ни глупцы.
— Так и будет! — зычно откликнулся Рикхард, а молодежь кивнула в едином ритме.
— Так и будет, — подтвердил Илья, ощущая невольный холодок на сердце. Но раз в Солнцестояние все и так прояснится, стоит ли заранее волновать хранителей? А на Хейкки можно положиться, он не проболтается.
— И сейчас я прошу хозяев леса открыть его душе тропы в Нижний мир, чтобы ей не досаждала нежить и слуги Хийси***. А здесь, на земле, мы проводим ее с надлежащими почестями.
Нечисть благоговейно склонила головы под негромкое гортанное пение рун из уст молодого проводника. Без умысла, чисто по наитию, он стал двигаться в такт звукам, плавно, чтоб не сбивалось дыхание, и все же вольно и чувственно, соединяясь с ритмом природы и бесшумно, невидимо для людей и духов извергая тоску и страх. Хотя бы ненадолго он поверил в собственные слова и зарядил вдохновением собравшихся лесовиков. Движения сплетались в единый танец человеческой души и