Рекорд страны - Леонид Михайлович Шнейдер

Я мчался, как одержимый. Куры с громким кудахтаньем еле успевали вылетать из моих ног, прохожие шарахались в сторону и, прижавшись к забору, широко открытыми глазами смотрели мне вслед;.

Выскочив из переулка, я увидел подходящую электричку. До платформы ей оставалось 100—120 метров, мне же не менее 400, но я смело принял вызов. Если учесть, что мне не нужно было забегать за билетом (у меня был сезонный) и что электричка должна была минуту ждать пассажиров, а также мои выдающиеся спринтерские способности и эмоциональный подъем, — наши шансы в этом невероятном соревновании были примерно равны.

Перемахнув единым прыжком десяток ступенек и очутившись на платформе, я вспомнил: сезонка! Ведь мой сезонный билет лежит в кармане пиджака, который я не успел одеть.

Все равно! Пусть без билета, пусть зайцем, только бы не опоздать на работу.

Я уже протягивал руку к поручням последнего вагона и сочувствующий кондуктор пятился в глубь тамбура, чтобы дать мне дорогу, как чей-то огромный, черный чемоданище бросился мне под ноги.

Лежа на платформе, я услышал насмешливое мычание победившей меня электрички и увидел, как укоризненно покачивает головой кондуктор, высунувшись из двери быстро удалявшегося вагона.

Когда я, обессиленный и посрамленный, приплелся домой, в дверях меня встретила изумленная, как я о том всего полчаса назад мечтал, Катя.

— Где ты пропадал, что с тобой случилось, что с твоим костюмом? — Произнеся последние слова, она не выдержала и расхохоталась.

Я растерянно оглядел себя. Мой прекрасный тренировочный костюм (подарок Кати) был весь забрызган грязью, левая штанина была почти начисто оторвана, а из образовавшейся бреши торчало фиолетовое, невероятно вздувшееся колено.

Я попытался улыбнуться, но из этого ровным счетом ничего не вышло. Тогда я опустился на крыльцо и обхватил гудящую голову руками.

Катя бросилась ко мне.

— Что с тобой? Что случилось? — В ее голосе звучала нескрываемая тревога.

— Ах, Катя, Катя, — проговорил я глухо, — у меня сегодня самый тяжелый день в жизни. Как ты не можешь догадаться! Я опоздал на работу. — И тут я остолбенел, забыв от удивления закрыть рот.

Катя, моя Катя, всегда такой чуткий и нежный друг заливалась смехом, и это был самый веселый смех, какой мне когда-либо приходилось слышать.

Наконец, улучив момент между двумя приступами хохота, она прокричала:

— Бедненький! Ведь ты еще ничего не знаешь… Только ты ушел — по радио объявили, что сегодня нерабочий день.

Последовала пауза, и мы принялись хохотать вдвоем.

Наша лыжная команда готовилась к городским соревнованиям. Мы сидели полукругом возле печки на лыжной базе у старика Ивана Алексеевича и как обычно, в ожидании начала тренировки дружески беседовали.

Разговор зашел об одном нашем товарище, который заявил, что не будет участвовать в соревнованиях, если ему не дадут новых лыж.

— А сколько он зарабатывает? — спросил вдруг Иван Алексеевич, не принимавший до сих пор участия в разговоре.

— Этого вполне достаточно, чтобы купить себе приличные лыжи, даже самые лучшие, — сказал он получив ответ, и заключил, — нет, он не лыжник.

— Ходит-то он здорово, — возразил я.

— Все равно — он не лыжник, — отрубил старик с несвойственной ему резкостью, — у него не спортивное сердце.

Некоторое время длилось молчание.

— Хотите, я расскажу вам одну историю, — сказал вдруг Иван Алексеевич, и его окруженные лучами морщинок глаза блеснули задорно и молодо.

Иван Алексеевич больше сорока лет провел на лыжне. До революции жил в Финляндии и был не только свидетелем, но и участником большинства событий, составляющих историю лыжного спорта. Если к этому прибавить, что он был прекрасным рассказчиком, станет понятным тот интерес, с которым мы, молодые спортсмены, слушали его рассказы.

— Вы, наверное, рассчитываете услышать от меня что-нибудь о международных соревнованиях — тогда вас ждет разочарование, — продолжал он. — Мне попросту, вспомнился один случай.

Это было давно. Я батрачил тогда недалеко от Гельсингфорса у одного финна по фамилии Сузи. Трудно мне было. Работать приходилось с рассвета и до темна, но я не бросал тренировку, бегал на лыжах при луне.

И вот узнаю однажды, что в воскресенье в соседнем селе лыжная гонка проводиться будет. Отпрашиваюсь у хозяина, а сам боюсь — вдруг не отпустит. Но он усмехнулся и говорит:

— Что-ж, поезжай, Ярви тебе покажет, как на лыжах ходить нужно.

Ярви — хозяйского сына звали. Он лучшим лыжником в округе считался. Поблагодарил я хозяина и думаю: на чем же я в соревновании пойду? Лыжи у меня самодельные: трудно на таких с Ярви тягаться.

Вспомнил я, что неподалеку сын одного мельника живет. Мы вместе в школе учились. У него были такие лыжи, каких теперь уж не делают.

Когда станешь на такие лыжи, кажется: молодая береза, единственная из тысяч, которую выбрал старинный мастер, чтобы воплотить в ней свои мечты о быстром, как полет, беге, оживает у тебя под ногами.

Лыжи были легки и гибки, как лук. Слои дерева были настолько прямые, что когда ты смотрел на них, казалось, что то натянутые под стеклом тончайшие струны: думалось — тронешь их, запоет лыжа.

Пришел я к сыну мельника и говорю: так и так, дай лыжи на соревнование.

— Ты хороший лыжник, — сказал он. — В школьных гонках ты всегда был первым. Я дам тебе на день лыжи, только ты заплатишь мне за это двадцать пять пенни.

Откуда у меня могли быть такие деньги, ведь я работал за одни харчи. Но разве мог я отказаться от участия в состязаниях?

— Кто выиграет гонку, тот получит приз, — сказал как бы в раздумьи сын мельника, разгадавший мои мысли.

Тогда я сказал:

— Хорошо. Только деньги я принесу тебе завтра вечером, вместе с лыжами. Идет?

Танни, так звали сына мельника, знал, что я никогда не вру. Он согласился.

И назавтра, когда я пришел на озеро, где проводились соревнования, у меня были лыжи не хуже, чем у самого Ярви Сузи. На старте я нарочно стал рядом с ним. А он даже не удостоил меня взглядом. Он был уверен, что из всех собравшихся на озере лыжников не было ни одного, кто мог бы помериться с ним силами.

Сейчас вас пускают со старта через 15—30 секунд, и вы можете итти сообразно со своими силами, не мешая на лыжне друг другу. А тогда давали старт всем сразу, и каждый старался захватить лыжню, чтобы никому не уступить ее до конца гонки.

Мы стояли на старте, выстроившись в одну линию, и все пространство перед нами на расстоянии ста, ста пятидесяти