Леди в серебряной маске - Надежда Ковалёва

За зиму они ещё несколько раз встречались: Розалинда быстро подружилась с Луизой, Шарлотта бывала в доме Бомонтов, а едва ли не каждый её разговор с Николасом превращался в короткую словесную перепалку. Взаимная неприязнь успела стать привычной — и потому особенно удобной.

Лондонский дом Бомонтов был таким же, как сама семья: старый, богатый и нарочито заметный. Светлый камень фасада, чёрные кованые решётки, широкие ступени — ни одной скромной детали.

В апреле дом существовал по правилам сезона. С утра в прихожей росла стопка визитных карточек, после полудня на ступенях сменялись экипажи, а к вечеру слуги уже знали, кому из хозяев понадобится парадный фрак, кому — веер, а кто попытается сбежать в библиотеку раньше, чем подадут кофе. Николас относился к этому движению как к погоде: замечал, если оно прекращалось, но редко интересовался причинами.

Сегодня семья ужинала почти полным составом, что само по себе было событием. Эдвард вернулся из Сити раньше обычного, Доминик не уехал к одному из капитанов, Натаниэль позволил выманить себя из кабинета обещанием, что за столом никто не станет обсуждать химию. О браке никто ничего не обещал, и письмо в руках Розалинды сразу подсказало Николасу, какую тему сестра приберегла к ужину.

— Нет.

Розалинда Бомонт подняла глаза от сложенного письма. Тёмно-каштановый локон выбился у виска, а зелёные глаза блеснули с той невинностью, которой братья давно не доверяли.

— Я ничего не сказала.

— Поэтому я тороплюсь.

Доминик тихо фыркнул в бокал; когда он повернул голову, огонь свечи скользнул по тонкому шраму у левого виска. Эдвард отложил нож и поднял серые глаза с тем спокойствием, которое у старшего брата всегда предшествовало либо разумному замечанию, либо угрозе. Натаниэль предпочёл не вмешиваться: за графином с водой он незаметно вернулся к своей статье.

Элизабет заметила проделку Натаниэля и благоразумно промолчала, а Эмилия придвинулась к Доминику: оба хорошо знали, чем оборачиваются разговоры Розалинды о свадьбах.

В столовой горели свечи; в высоких окнах дрожал дождливый Лондон, на стенах темнели портреты предков. В воздухе стоял запах воска и полированного дерева.

— Я лишь собиралась заметить, что бабушкиному условию не хватает всего одной свадьбы.

— Нет, — сразу отозвался Николас.

— Эдвард женат.

— Мы заметили.

— Доминик женат.

— Это тоже трудно не заметить. Он теперь иногда улыбается.

— Я и раньше улыбался.

— Перед дракой не считается.

Эмилия коснулась ладони мужа, не скрывая веселья, и суровое лицо Доминика сразу смягчилось.

Ещё год назад Доминик мог одним взглядом заставить неопытного лакея уронить поднос. Теперь тот же Доминик позволял жене поправлять ему галстук при всех и смотрел на неё так, словно в этом простом прикосновении содержалась какая-то тайна, доступная только им двоим.

Эдвард был не лучше: под столом его пальцы переплелись с пальцами Элизабет. Подобные мелочи Николас невольно замечал чаще, чем хотел бы признавать.

Любовь Николас считал неудобным состоянием, при котором разумные мужчины добровольно теряют остатки достоинства.

— Итак, — продолжала Розалинда, — нужна ещё одна свадьба.

— Натаниэль, поздравляю.

Оторвавшись наконец от статьи, Натаниэль поднял голову.

— С чем?

— Со скорой женитьбой.

Натаниэль, похоже, счёл вопрос исчерпанным и снова опустил глаза к статье.

— Боюсь, я занят.

— Женитьба редко требует освободить весь календарь.

— Тебе виднее? — Натаниэль перевёл взгляд на Эдварда и Доминика.

Доминик не удержался от смеха, а Николас театрально прижал руку к груди.

— Что стало с нашей семьёй? Когда мы были детьми, вы меня любили.

— Нет, — спокойно сказал Эдвард. — Мы просто были ещё малы, чтобы понять, насколько ты раздражаешь.

Элизабет толкнула мужа локтем, а Розалинда, довольная братскими колкостями, продолжила наступление:

— Нужна одна свадьба. Свободных кандидатов двое: ты и Натаниэль.

— Натаниэль и я, — поправил Николас. — Порядок важен.

— Я бы поставил тебя первым.

— Почему?

— Ты разговариваешь с женщинами, — невозмутимо пояснил Натаниэль.

Доминик расхохотался ещё громче, и Николас запустил в его сторону салфеткой, но Натаниэль перехватил её на лету и аккуратно положил рядом со своей тарелкой.

— Через несколько недель сезон будет в самом разгаре, — сказала Розалинда. — И я подумала…

— Вот это меня и пугает.

— В четверг у леди Уэстбери маскарад.

— Маски, шампанское и женщины, чьих имён я не обязан запоминать? Наконец-то здравое предложение.

— Там будут подходящие молодые леди.

— И снова всё испортила.

— Ты никогда не задумывался, что однажды можешь захотеть то же, что Эдвард и Доминик?

Вопрос Розалинды заставил всех на мгновение притихнуть.

Николас посмотрел на Эдварда, который прежде считал любовь слабостью, а теперь мог забыть продолжение фразы, стоило Элизабет войти в комнату; затем на Доминика, десять лет убегавшего от одной женщины и всё-таки вернувшегося к ней.

Назвать это завистью Николас не собирался: свобода по-прежнему казалась ему куда более привлекательной участью.

— Когда мне понадобится жена, — сказал он легко, — я сообщу вам всем официальным письмом.

— Бедная женщина, — пробормотала Эмилия.

— Почему?

— Ей придётся получить тебя вместе с твоим самомнением.

— Моё самомнение — лучшая часть приданого.

Под общий смех ужин продолжился с обычным семейным упорством. Эдвард попросил ещё кофе, Элизабет отодвинула от него блюдо с холодной ветчиной, которое он по рассеянности собирался взять второй раз, Доминик спорил с Розалиндой из-за лошади, а Натаниэль наконец сложил газету ровно по сгибу. Слуги двигались вокруг стола спокойно: в доме Бомонтов давно научились не реагировать на разговоры о браках, дуэлях, долгах и возможных убийствах раньше десерта.

Лондон, 18 апреля 1819 года

— Нет, — сказала Шарлотта, не поднимая головы от бухгалтерской книги.

— Шарлотта, ты даже не спросила, куда.

Она всё-таки подняла глаза на сестру.

В маленькой гостиной дома Фэйрчайлдов на Брук-стрит, в Мейфэре, было прохладно. Огонь в камине едва тлел: уголь стоил денег, а Шарлотта теперь невольно считала каждое полено.

Узкий кирпичный дом Фэйрчайлдов всё ещё выглядел достойно — если не задерживать взгляд на мелочах.

Зелёные обои выцвели, позолота на раме потрескалась, а тонкую трещину на фарфоровой вазе скрывали от гостей. Только паркет упрямо блестел — Шарлотта не позволяла дому выглядеть побеждённым.

Она знала каждую трещину этого дома.

Так же как знала каждую цифру в семейных счетах.

В нижнем ящике письменного стола лежала синяя папка с бумагами матери — старые письма поверенного, счета и несколько листов, написанных таким юридическим языком, что Шарлотта всякий раз закрывала их с раздражением. Отец называл бумаги бесполезными и сердился, если она предлагала показать их кому-нибудь ещё.

Среди бумаг