Леди в серебряной маске - Надежда Ковалёва

После дождя сад пах мокрой землёй, розовыми кустами и молодой травой. Луна серебрила гравийные дорожки, на листьях поблёскивали капли; за каменной стеной слышался далёкий грохот Лондона, но здесь, вдали от музыки, можно было говорить почти шёпотом.

— Красиво, — произнесла она, разглядывая тёмные аллеи.

— Да.

Она повернулась и поймала его взгляд, обращённый вовсе не к саду.

— Вы неисправимы.

— Мне часто это говорят.

Расстояние между ними стало совсем небольшим, но отступать она не собиралась. Николас привык к поцелуям и лёгкому флирту, однако сейчас впервые за долгое время боялся поспешить: под серебряной маской были глаза, от которых ему почему-то не хотелось отводить взгляд.

— Вы собираетесь меня поцеловать?

— Возможно.

— Долго думаете.

— Я редко тороплюсь.

— Лжец, — почти беззвучно прошептала она.

Она сама поднялась на носки и положила ладонь ему на грудь. Её губы коснулись его губ осторожно, словно она пробовала на вкус собственную дерзость, и уже через мгновение она начала отстраняться.

Николас не сразу поверил случившемуся, но, когда она потянулась назад, бережно придержал её затылок и ответил на поцелуй. Почувствовав, как она вздрогнула, он сразу ослабил объятие; если бы она захотела уйти, ничто бы её не удержало. Вместо этого её пальцы легли ему на плечи, а затем она сама приблизилась ещё немного.

Этого движения оказалось достаточно, чтобы исчезла последняя тень привычной игры. Николас едва касался большим пальцем нежной кожи у её уха, прислушиваясь к её дыханию, а она держалась за него всё крепче. Ни одна прежняя победа не вызывала в нём такого желания быть осторожным с человеком, который доверился ему по собственной воле.

Он вновь нашёл её губы, на этот раз без поспешности. Незнакомка отвечала ему с той же робкой решимостью, с какой поцеловала первой; её пальцы сначала неуверенно скользнули по лацкану его фрака, а потом сомкнулись у плеча. Когда Николас чуть отстранился, чтобы дать ей перевести дыхание, она не отпустила его, и от этого простого движения ему стало трудно вспоминать о том, что за открытой дверью ждут музыка и гости.

Она тихо вдохнула ему в губы, и пальцы сжали ткань его фрака. Николас привлёк её ближе; сквозь тонкий шёлк он чувствовал тепло её тела и лёгкую дрожь, которая отзывалась в нём самом. Поцелуй стал медленнее, глубже, пока звуки музыки и голосов за стеклянными дверями не перестали до них доходить.

Когда её ладонь скользнула к его затылку, Николас на миг отстранился, чтобы увидеть её глаза, но она сама потянулась вслед за ним. От её губ пахло шампанским, от волос — лавандой и лёгким цветочным ароматом. Странное узнавание мелькнуло на краю памяти: кажется, он уже слышал этот смех и улавливал этот запах совсем рядом. Но вспомнить не успел.

Лондон, 27 апреля 1819 года

Шарлотта увидела Николаса спустя пять дней.

Этого времени должно было хватить, чтобы убедить себя: ночь маскарада была нелепым эпизодом, который можно положить в дальний ящик памяти и никогда больше не открывать.

Только память никак не желала подчиняться.

Леди Бомонт устроила музыкальный вечер. В гостиной горели свечи, из открытых окон пахло сиренью, а чёрный рояль блестел под люстрой. У окна молодая певица сражалась с итальянской арией с военным усердием.

Стулья расставили в четыре неровных ряда, но уже после первой пьесы гости начали нарушать порядок: пожилые дамы передвигались ближе к камину, молодые мужчины находили причины стоять у дверей, а две девицы на заднем ряду шептались с таким усердием, что музыкальные паузы становились для них опаснее самой арии. Элизабет время от времени посматривала в их сторону, но вмешиваться не спешила.

Шарлотта сидела рядом с Луизой и держала программу на коленях. На ней значились два итальянских романса, соната и какое-то произведение для скрипки, название которого занимало почти целую строку. В обычный вечер Шарлотта действительно слушала бы музыку. Сегодня она замечала всё вокруг: как слуга поправляет фитиль свечи, как Розалинда беззвучно считает минуты до антракта, как кто-то за спиной осторожно разворачивает конфету. Ей было проще интересоваться мелочами, чем признать, кого именно она ожидала увидеть.

Шарлотта любила дом Бомонтов не за картины, мраморные камины или бесшумных слуг, а за то, что здесь жили громко и не старались скрывать этого.

Гостиная никогда не выглядела подготовленной к осмотру. На маленьком столике у окна лежали чьи-то перчатки, на подлокотнике кресла Элизабет оставила шаль, в коридоре слуга нёс стопку книг, которые Натаниэль велел перенести наверх, а через открытую дверь соседней комнаты было видно недоигранную шахматную партию. Даже цветы стояли не там, где их поставил бы декоратор, а там, где кому-нибудь захотелось видеть их утром.

Поначалу Шарлотта принимала такую небрежность за привилегию богатых, но теперь ей нравилось другое: в этом доме не боялись следов обычной жизни. Чашку можно было оставить на подоконнике, книгу — раскрытой, разговор — незаконченным до завтра. У Фэйрчайлдов последние годы всё лишнее сразу убирали, чтобы дом казался благополучнее, чем был. Здесь никто не старался казаться спокойным.

Доминик мог спорить с Розалиндой через две комнаты. Николас однажды забрал у Натаниэля книгу и спрятал её на верхней полке, после чего выяснилось, что младший брат просто взял другую. Эдвард регулярно пытался навести порядок, но потом входила Элизабет, и порядок обычно заканчивался.

У Фэйрчайлдов тишина в последние годы означала тревогу, у Бомонтов — лишь редкую передышку между спорами.

— Шарлотта! — Розалинда обняла её. — Наконец-то. Я уже устала разговаривать с людьми, которые мне не нравятся.

— Розалинда, — мягко упрекнула Элизабет.

— Я не назвала имён, — возразила Розалинда.

— Пока, — добавила Элизабет.

Шарлотта рассмеялась — и в тот же миг увидела Николаса.

Он стоял у камина и разговаривал с молодой вдовой в лиловом платье. Наклонился к ней, чтобы услышать что-то сквозь музыку, и женщина тут же улыбнулась так, как женщины обычно улыбались Николасу Бомонту.

Шарлотта почувствовала глупый, острый укол: пять дней назад эти губы целовали её, а сегодня эта улыбка предназначалась другой.

Вдова на секунду положила пальцы на рукав Николаса. Шарлотта представила, как подходит к ним и произносит какую-нибудь убийственно вежливую фразу; от нелепости этого порыва она ещё крепче сжала веер. Николас тем временем улыбался собеседнице, не подозревая ни о чём.

Он не знал, что целовал её, и мог вспоминать случившееся совсем иначе; для Шарлотты же это был вечер, после которого трудно было заснуть.

Шарлотта же уже пять ночей не могла избавиться от