День герцогини - Сара Маклейн

Он замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы она поняла правду. Но она не остановилась.

— Когда, Малкольм?

— В тот день, когда ты пришла в Палату лордов.

Она отвернулась в сторону усадьбы, которая возвышалась вдали, словно воплощённая ложь.

— Ты ведь никогда не собирался давать мне развод, верно?

Разумеется, не собирался. Он гнался за ней через полмира. Никогда в жизни он не испытывал такого восторга, как в тот день, когда она ворвалась в Палату лордов и, казалось, подожгла её одним своим появлением.

Она принадлежала ему.

— Нет, — ответил он.

— Зачем же тогда лгать? Мне? Этим женщинам? Их семьям?

Прежде чем он успел ответить, она продолжила:

— Это было наказание?

— Нет.

— Разумеется, наказание, — сказала она. — Ты по-прежнему кот, а я мышь. И всё, что ты умеешь, — играть со мной.

— Нет, — возразил он, направляясь к ней и протягивая руку, словно надеялся её удержать.

Но Сера отступила, отпрянув от его прикосновения, и обхватила себя руками за талию, будто могла защититься от него, будто ей действительно нужно было от него защищаться. Малкольм тут же опустил руку, словно обжёгся. Он никогда не хотел брать от неё ничего, чего она сама не желала ему отдать.

Он лихорадочно искал правильные слова — те самые, что могли бы всё изменить. Просто. Безупречно.

Разумеется, между ними никогда ничего не было просто.

— Хочешь, я скажу тебе, что чувствую, Малкольм?

Он ждал, и она продолжила:

— Я злюсь. Я чувствую себя преданной. Я чувствую, что мне лгали и меня обманывали. Ты ведь прекрасно помнишь эти чувства, не так ли? Ты так часто обрушивал их на меня.

Он шагнул к ней.

— Больше нет.

Она подняла руку, останавливая его попытку оправдаться.

— Ирония, правда? Мы снова оказались в той самой ситуации, с которой всё началось: один из нас оказался в браке, которого не желает. Только теперь не ты сомневаешься в моей честности, а я — в твоей.

— Чего ещё тебе не хватает для уверенности? — В его голосе зазвучало раздражение. — Я люблю тебя.

Она закрыла глаза и отвернулась.

— Полагаю, тогда ты тоже меня любил.

— Любил, — признался он. — Я любил тебя с самого начала, а ты так ни разу мне и не поверила.

— С какого именно момента? Когда ты крал у меня поцелуи и угрожал моей репутации, находясь в нескольких шагах от всего лондонского света?

Внутри у него словно сжался кулак.

— Да.

— А когда занимался со мной любовью здесь, в Хайли?

— Да, Сера…

— А когда я вынудила тебя сделать выбор?

Тогда он был вне себя от ярости. Но это ничего не изменило. По крайней мере, по-настоящему.

— Да.

Тогда он ей не поверил. Не поверил, что она любит его. Что боится за себя и сестёр. Всё, что происходило между ними, всегда оставалось тайной. И ей это нравилось. Но что случилось бы, стоило их отношениям выйти на свет?

Она покачала головой.

— Я пожалела обо всём в ту же секунду, как это сделала. Когда-то я сказала тебе, что повторила бы всё снова, представься мне такая возможность. Но это неправда. Если бы я могла вернуть один-единственный день своей жизни, это был бы тот день. Здесь, в Хайли. — Она отвернулась, глядя на лошадей, луг и усадьбу, утопавшую в совершенном великолепии конца лета. — Я жалею об этом.

Он кивнул.

— Я знаю.

Она снова посмотрела на него. Её взгляд был ясным и честным.

— Тогда я убеждала себя, что сделала это ради сестёр. Только так я могла сохранить рассудок. Но я сделала это и ради себя. И прежде всего — ради себя. Потому что любила тебя и боялась, что никогда не смогу стать для тебя достаточно хорошей.

— Ты была для меня всем, — сказал он, снова протягивая к ней руки. Он провёл ладонями по её рукам и взял её за руки. — Ты была больше, чем я когда-либо мог мечтать получить. Я слишком долго прожил с убеждением, что любовь невозможна. И когда наконец обрёл её, захотел присвоить себе целиком, не делиться ни с кем. Эта жадность и погубила меня. — Он покачал головой. — Я любил тебя. И никогда не переставал.

Она отвернулась, глядя, как летний ветер колышет траву на лугу.

— Значит, одной любви недостаточно.

Он ненавидел эти слова, потому что понимал, к чему она ведёт. Словно сорвавшаяся с места карета, которую уже невозможно остановить.

— Достаточно.

Сера коротко, без тени веселья усмехнулась и посмотрела на усадьбу вдали, возвышавшуюся над горизонтом, словно воплощённая ложь.

— Нет. Ты до сих пор недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы увидеть правду, Мал. Ты всё ещё видишь ту же девушку, что была тысячу лет назад. Ту, которая думала, будто любит тебя настолько сильно, что сможет завоевать твоё сердце. Которая верила, что сумеет убедить тебя простить её.

— Я простил тебя, — сказал он.

— Нет. Ты наказал меня, — ответила она. — Наказал за то, что я загнала тебя в ловушку, и ни разу не поверил, что я сделала это ради тебя, чёрт побери! Не ради титула, не ради этого проклятого титула, который висит у меня на шее, словно ярмо.

Ругательство потрясло его, став свидетельством того, какой была её жизнь без него. Сколько лет она прожила на свободе.

— Ты отказался освободить меня, даже когда я сама пришла к тебе и предложила свободу. Предложила будущее. Даже когда была готова встать перед тобой на колени и умолять.

Из всего, что он когда-либо сделал с ней, именно этот поступок до сих пор вызывал у него самый жгучий стыд.

— И всё это ещё до того, как ты обрушил на меня самое страшное наказание.

Он никогда не простит себе того дня, когда решил отомстить жене, взяв другую женщину.

— Я не могу изменить прошлое. Могу лишь сказать тебе, что…

— Я знаю, — перебила она. — Ты был зол.

— Я был не просто зол.

Он потянулся к ней, пытаясь объяснить. Сера отступила к деревьям, и он замер. Если она не хотела его прикосновений, он не станет навязывать их.

— Я был уничтожен. Ты ничего мне не сказала… Господи, Сера! Я должен был стать отцом.

Она покачала головой.

— Ты не хотел этого ребёнка.

От этих слов у него перехватило дыхание.

— Я никогда такого не говорил.

— Говорил! — В её голосе захлестнула боль. — Ты сказал, что не хочешь жизни со мной. Не хочешь семью. Не хочешь детей.

— Я ошибался. Я был зол и ошибался, — поспешно поправил он. — Я хотел такой жизни. Хотел этого ребёнка.