Измена. Я не буду с тобой - Ева Соколовская

Я чувствую, как к горлу подступает знакомый спазм.

Не тошнота, нет. Это чистое, дистиллированное отвращение. “Не в себе”. Как удобно! Списать мое законное право на ярость и брезгливость на стресс. Сделать меня невменяемой, чтобы самому казаться просто оступившимся.

— Я не готова смотреть ему в глаза, Алла. Если я увижу его лицо сейчас, я либо сойду с ума от боли, либо, что еще страшнее, прощу из слабости. А простить его, значит убить себя окончательно. Растоптать ту Марту, которая еще пытается дышать.

— Тогда не возвращайся, — Алла смотрит в упор. В ее глазах решимость, которой мне сейчас так не хватает. — Я нашла вариант. Однокомнатная в центре, тихий двор, кирпичный дом, недалеко от меня. Сдается посуточно, но хозяин знакомый моего знакомого, я договорилась на месяц. Мужик нормальный, лишних вопросов не задает, в душу не лезет. Там чисто. И там ни одной вещи, которая помнила бы Стаса.

Я начинаю качать головой.

Мысли о деньгах, о потере работы, о туманном завтра всплывают тяжелыми буями.

— Алла, я не потяну. Адвокат, анализы, теперь еще съем... Я не могу вечно висеть на твоей шее. Мне стыдно.

— Заткнись, Марта, — она внезапно улыбается, и в этой улыбке столько настоящей, не книжной любви, что у меня щиплет в носу. — Мы подруги. Настоящие подруги. Ты бы для меня сделала то же самое, и не ври, что нет. Считай это инвестицией в твое выживание. У тебя сейчас внутри жизнь. А у него… Только его эго и Кристина из Саратова. Мы не дадим ему победить.

Я молчу.

Принимать помощь, значит признать, что ты сейчас маленькая и беззащитная. Но я действительно такая. Разбитая на тысячи осколков. И Алла единственная, кто пытается их склеить, не боясь порезаться.

— А мама? — шепчу я, цепляясь за последнюю надежду на нормальность. — Может, все-таки к ней?

Алла вздыхает и отводит взгляд.

Мы обе знаем ответ.

Моя мама женщина старой закалки, железных правил и хрупкого здоровья. Если она узнает про измену, про развод, про то, как Стас топтал наше долго и счастливо... ее просто размажет. А узнав о беременности, она начнет спасать семью. Начнет уговаривать, плакать, искать оправдания для заблудшего мужа. Она не поймет, что этот отец просто яд.

— К маме нельзя, — признаю я, и это звучит как окончательный приговор прошлому. — Она вчера звонила трижды. Я написала ей: “Все хорошо, я в командировке, связи почти нет”. Очередная ложь. Я тону в вранье, Алла. Вру всем: маме, коллегам, самой себе. Мне кажется, я сама становлюсь похожей на Стаса.

— Съемная квартира, кстати, отличный шанс перестать врать, — отрезает Алла. — Это твоя нейтральная территория. Крепость, если хочешь. Там ты сможешь просто быть. Сегодня же едем.

Я смотрю на чемодан в углу. Мой брак со Стасом скукожился до размеров этого пластикового ящика. Больше я ничего не возьму из нашей квартиры. Пусть забирает все: мебель, технику, воспоминания. Мне нужно только то, что нельзя потрогать руками.

— Алла, — окликаю я ее у двери. — Спасибо. За то, что не даешь мне стать тенью.

— Не за что, дурища, — она подмигивает, но глаза остаются серьезными. — Собирайся. В три выезжаем.

Когда дверь закрывается, я остаюсь в тишине. За окном сосны качаются, будто кивают мне: иди, не оглядывайся.

Странно, но мне не жаль уходить. Санаторий выполнил свою роль, он стал коконом, в котором я переродилась из счастливой жены в испуганную, но решительную мать.

Я кладу руку на живот.

Там, под слоем кожи, происходит великое, непостижимое таинство. Там живет Злата. Моя маленькая, невидимая точка сборки.

— Знаешь, малышка, — шепчу я, и слезы впервые за эти дни не обжигают, а приносят прохладу. — Нам будет чертовски страшно. Твой отец... он оказался чужим человеком. Но это не значит, что мы проиграли. Это значит, что наша настоящая история начинается только сейчас.

Через час Алла влетает в комнату

— Все, ты официально свободна от этого режима! Направления на анализы в кармане. Сказала, вставать на учет немедленно. Срок уже такой, что тянуть нельзя.

— На учет, — горько усмехаюсь я. — А в графе “отец” что писать? Прочерк?

— Напишешь “Герой нашего времени”, — фыркает Алла. — Пошли.

Мы выходим на крыльцо.

Солнце слепит, оно уже по-весеннему наглое, сильное. Ветер треплет волосы, выдувая остатки больничного тумана. Я сажусь в машину, и когда мотор заводится, у меня возникает чувство, что я совершаю дерзкий побег от той себя, которая позволяла себя обманывать.

Новая квартира оказывается именно такой, как мне было нужно: однокомнатная, простая, с выцветшими обоями в мелкий, по-детски наивный цветочек. Линолеум пахнет чистотой.

Здесь нет нашего ортопедического матраса. Здесь нет ничего, что напоминало бы мне о предательстве.

— Как ты? — Алла с тревогой следит за моим лицом.

— Здесь тихо, — я ставлю чемодан посреди комнаты. — Господи, Алла, здесь так тихо.

Алла уходит за продуктами, оставив меня наедине с этой пустотой.

Я сажусь на кровать, смотрю на окно. Во дворе на детской площадке пустые качели скрипят на ветру. Скрип-скрип.

Ритм жизни.

Мир не рухнул. Люди все так же влюбляются, ссорятся, покупают кефир, ведут детей в сад. Моя личная катастрофа — для вселенной просто статистическая погрешность. И это осознание почему-то дарит покой.

Я достаю телефон и набираю маму.

— Марта! Господи, ну наконец-то! Ты почему не отвечала? Я уже хотела вызывать полицию!

— Все в порядке, мам, — голос звучит ровно, я сама удивляюсь своей выдержке. — Командировка была в лесу, связи ноль. Я уже в городе, но завалена отчетами по уши.

— А Стас? Он звонил, места себе не находил, голос такой странный... Вы что, поругались? Март, ты же знаешь, мужчины как дети, иногда надо промолчать...

— Мы не поругались, мам. Все нормально, отдыхай. Я позвоню через пару дней.

Я кладу трубку.

Врать маме, это как воровать у слепого, но я знаю: сейчас это единственный способ сохранить ее и себя.

Мне нужно накопить силы для войны, которая начнется завтра в кабинете адвоката. Мамины советы “промолчать” и “потерпеть” сейчас добьют меня быстрее, чем измена Стаса.

Приходит Алла с огромными пакетами. Йогурты, творог, гора фруктов, упаковка витаминов, мясо, крупы, даже мой любимый гель для душа.

— Вот, ешь. Теперь ты ешь за двоих, так что забудь про свои диеты.

— Алла, ты золото. Я не знаю, что бы я делала…

— Знаю я, что бы ты делала. Сидела бы в той квартире и слушала его оправдания про “это была ошибка”. А теперь значит план. Завтра к адвокату, ты говорила? Никакого благородства! — Алла хлопает