Измена. Я не буду с тобой - Ева Соколовская

Опять стираю. В итоге пишу просто:

— Я порвал с ней. Навсегда. Прости, если сможешь.

Отправляю.

Сообщение висит непрочитанным. И я знаю, что оно может висеть так вечно. Она имеет полное право заблокировать меня, послать, забыть.

Завожу мотор и еду.

Всю дорогу думаю о том, как мы прожили эти годы.

Что я сделал?

Я променял эти восемь лет на три месяца дешевого азарта. На переписки в туалете, на ложь, на вечное чувство вины, которое я глушил алкоголем и сексом. Думал, что я крутой, что я живу на полную катушку. А на самом деле просто разрушал все, что мы строили по кирпичику.

Кристина права в одном… Я трус. Боялся признаться себе, что мне скучно. Боялся поговорить с Мартой. Проще же было найти кого-то на стороне, кто будет восхищаться тобой просто так, без обязательств.

Подъезжаю к нашему дому.

Смотрю на окна.

В нашей спальне темно.

Не иду домой. Не могу. Разворачиваюсь и еду в офис.

Там на диване в кабинете перекантуюсь.

В офисе тихо.

Достаю телефон.

Сообщение прочитано, две синие галочки.

Ответа нет.

Откидываю телефон на стол.

— Ну что, Стас, — говорю в пустоту кабинета. — Поздравляю. Ты победил. Ты свободен.

И в этот момент понимаю, что свобода — это самая страшная вещь на свете, когда тебе не к кому возвращаться.

Под утро все-таки проваливаюсь в какой-то тяжелый, рваный сон. Мне снится, что я стою в аэропорту, а Марта уходит. Пытаюсь ее догнать, кричу, но голоса нет. А она оборачивается, и у нее вместо лица белое пятно.

Просыпаюсь от собственного крика.

Надо вставать, что-то делать, как-то жить дальше.

Идти к адвокату, делить квартиру, машину, ложки-вилки. Делить жизнь, которую мы считали общей.

Подхожу к окну.

Внизу, на парковке уже стоят машины.

Люди идут на работу.

Обычное утро.

Беру телефон и вижу новое сообщение от матери.

Сажусь за стол, обхватываю голову руками.

Вот и итог.

Ни жены, ни любовницы, ни поддержки.

Только пустой кабинет и осознание того, какой же я на самом деле мелкий и пустой человек.

Открываю ноутбук.

Надо работать. Надо делать вид, что ничего не произошло. Это я умею лучше всего.

Но рука тянется к телефону.

Снова открываю наше последнее фото с Мартой. Мы там такие счастливые, на фоне какого-то собора. Она смеется, я ее приобнимаю.

Удаляю это фото.

Потому что смотреть на него невыносимо.

Потому что того Стаса больше нет.

А этот, новый, мне самому совсем не нравится.

Впереди длинный, тяжелый день.

Первый день моей новой, «свободной» жизни, который я уже его ненавижу.

Стас

Четыре долбанных дня я жил как зомби. Хотя нет, зомби хотя бы двигаются, ищут плоть, подчиняются инстинктам. Я был хуже. Я был куском разлагающегося мяса, который заперли в четырех стенах квартиры.

Работать не мог.

Сорвался на коллегу и решил взять отгулы.

А квартира…

Я не мыл посуду, раковина заполнилась тарелками с засохшими остатками еды, которую мы заказывали еще вместе. Не выносил мусор, пакет в коридоре уже начал вонять, но мне было плевать. Я не открывал шторы, боясь, что солнечный свет выжжет мне глаза, привыкшие к серому полумраку моего личного ада.

Я сидел на кухне, в одних трусах и помятой футболке, часами смотрел на ее любимую кружку. Ту самую, с маленькой трещиной на ручке, которую она все обещала выбросить, но так и не решилась «она же родная, Стас». Пил водку прямо из горла. Организм, сволочь такая, отказывался отключаться. Я не пьянел до беспамятства, не проваливался в спасительное забытье. Я просто тупел. Ровно настолько, чтобы картинка перед глазами немного размылась, и я перестал видеть обвиняющий блеск кафельной плитки, которую она выбирала с такой любовью.

На пятый день в голове что-то перегорело.

Я посмотрел на свое отражение в дверце микроволновки, заросшее, серое лицо с красными белками глаз, и понял: все. Сдохну. Просто загнусь здесь под грудой мусора, и найдут меня только по запаху. А мне нужно ее найти, чтобы понять как она.

Звонок приятелю из ГИБДД был актом последнего отчаяния.

Паша. Мы с ним вместе в автошколе подрабатывали лет пять назад, когда я еще только зубами выгрызал себе место под солнцем.

Он тогда был лейтенантом с вечным недосыпом, теперь, важный майор. Долги я за ним не водил, но однажды выручил с крупной суммой на операцию матери. Такое не забывают.

— Паш, привет, — мой голос звучал так, будто я неделю жевал битое стекло.

— Стас? Ты что, в запое? Голос жесть, я тебя едва узнал.

— Почти. Паш, мне нужна помощь. Срочно. Номер машины… подруги жены. Аллы. Сможешь пробить, где она сейчас светится? Или адрес регистрации.

Паша молчит.

Я слышу, как на том конце провода скрипит его кресло. Он мент до мозга костей, понимает, что если мужик просит пробить подругу жены — дело пахнет керосином.

— Стас, это подсудное дело. Сейчас по камерам все пишется, каждый запрос… — Паша, мать твою, я у тебя в долгу никогда не был. Жена ушла. Я должен ее вернуть, понимаешь ты?!

Вранье.

Паша тяжело вздыхает.

Слышу ритмичный стук клавиш.

— Через час скину смс. Но запомни: меня не было. Я тебе не звонил. Ты просто угадал адрес. Понял?

— Понял. Спасибо, Паш. Буду должен.

Через сорок минут телефон вибрирует на столе, подпрыгивая рядом с пустой бутылкой. Адрес. Улица Ленина, дом сто семнадцать, корпус два.

Руки тряслись так, что я едва не выронил аппарат. Хватал одежду, не глядя, натянул какие-то джинсы, куртку, ключи…

Выехал сразу, нарушая все правила, которые только можно было нарушить. Город пролетел мимо серым пятном.

Машину бросил в соседнем дворе, не хотел, чтобы Алла, если она там, увидела мою тачку и увела Марту через черный ход. Сам сел на лавочку прямо у нужного подъезда. Поднял воротник, натянул кепку пониже. Март в этом году выдался лютый, ледяной ветер швырял в лицо пригоршни колючего снега, небо висело над головой свинцовой плитой.

Сидел три часа.

Выкурил почти пачку. Пальцы закоченели, превратившись в негнущиеся палки. Уже пепельницу из-под колеса слепил из окурков. И вот дверь скрипнула.

Она вышла на крыльцо, и я забыл, как совершать вдох. Кислород просто перестал поступать в легкие.

Марта. Моя Марта.

Она щурится от резкого ветра, поправляет воротник.

Господи, какая она стала…

Прозрачная. Бледная, как фарфоровая кукла.

Под глазами залегли такие тени, будто она не спала с того самого дня в Саратове. Волосы,