Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка - Брайони Харк

Король находится в другом конце зала, за длинным деревянным столом вместе со своими советниками. Перед ними разложены карты, а его кубок уже наполовину пуст, хотя ещё не миновал полдень. Заметив меня, он резко выпрямляется. Его цепкий взгляд скользит по моему чистому шутовскому костюму, и уголок губ едва заметно изгибается. Я не могу понять, одобрение это или презрение, отчего крепче стискиваю челюсти.

Он вновь переводит расчётливый взгляд на карты и небрежно взмахивает рукой — нетерпеливый жест, приказ заняться тем, ради чего я здесь.

Рассмешить для него его печальную принцессу.

Я неторопливо подхожу к ней. Сегодня мои сапоги чистые. Их отскрёб какой-то слуга, и это кажется ещё одним предательством. Хотя сейчас мне трудно ненавидеть себя за это, потому что я подхожу достаточно близко, чтобы различить лёгкий изгиб её губ.

Боги…

Она прекрасна.

Богиня из другого мира. Неземная.

Уверен, её создали сами боги.

Чёртовы бубенцы возвещают о моём появлении раздражающим звоном, и она отрывает взгляд от книги.

И это чувство снова накрывает меня.

Непостижимое. Всепоглощающее. Пугающее.

Пол уходит из-под ног. Земное притяжение перестаёт существовать. Весь мир вдруг начинает крениться в её сторону.

— Ваше Высочество, — говорю я и тут же тихо чертыхаюсь себе под нос. — Простите, я забыл. Мне нельзя…

Я осекаюсь и низко кланяюсь.

Поклон выходит неуклюжим, а громкое бренчание бубенцов вызывает почти непреодолимое желание сорвать этот колпак к чёртовой матери. Но когда я выпрямляюсь и осмеливаюсь снова встретиться с ней взглядом, замечаю, что уголок её губ приподнялся ещё совсем немного.

И от этого в груди становится мучительно тесно.

— Чего именно вам нельзя? — спрашивает она.

Услышав её голос…

Семь преисподних.

Какой же у неё прекрасный голос. Низкий. Осторожный.

Будто каждое слово она сначала взвешивает и лишь потом позволяет ему сорваться с губ.

Я слышу её впервые.

И этот голос с такой силой ударяет куда-то за грудиной, что у меня перехватывает дыхание.

Я качаю головой, пытаясь вспомнить, что собирался сказать. Потом, быстро покосившись на распорядителя, отвечаю:

— Мне сказали, что я не имею права обращаться к вам первым, если только вы сами не заговорите со мной, Ваше Высочество.

Она едва заметно склоняет голову набок, с любопытством изучая меня.

— Разве это не создаёт небольшую проблему? — спрашивает она. — Ведь чтобы показать своё представление, вам придётся разговаривать со мной.

Я тру затылок, сдерживая улыбку.

— Именно так, Ваше Высочество. — Я сглатываю и осмеливаюсь сделать шаг вперёд. — Или я могу просто стоять здесь, если вам больше по душе зрелище человека в плохо сидящем костюме, медленно умирающего от унижения. — Я пожимаю плечами. — Это тоже возможный вариант.

Она молча смотрит на меня.

Её тёмные глаза не отрываются от моих, оставаясь совершенно непроницаемыми.

Потом её губы едва заметно трогает улыбка.

— Вам разрешается обращаться ко мне, шут.

— Рен, — поправляю я. — Просто Рен.

Я нарочно передразниваю страдальческую манеру распорядителя произносить моё имя, и вот оно снова — призрак улыбки касается её губ. Тончайшая трещинка на фарфоровой маске. Крошечная искра тепла среди ледяной меланхолии.

— Рен, — повторяет она.

И от звука собственного имени на её чувственных губах мой пульс подпрыгивает где-то в горле.

Чёрт…

Я бросаю взгляд на короля. Он полностью поглощён картами, что-то показывает советникам своим кубком и не обращает на нас никакого внимания.

Я снова смотрю на неё.

— Вы хотите, чтобы я был смешным, принцесса?

Её тёмная бровь вопросительно изгибается.

— А вы умеете?

У меня вырывается тихий смешок. Я прочищаю горло.

— Полагаю, это ещё предстоит выяснить, — отвечаю я, понизив голос. — Но раз уж я здесь, чтобы служить вам, Ваше Высочество… скажите, чего вы сами хотите от меня больше всего?

Между нами повисает тишина.

Её пальцы крепче сжимают книгу на коленях, и в глубине её глаз что-то меняется.

— С тех пор как я приехала сюда, — тихо произносит она, — никто ни разу не спросил меня, чего хочу я.

Голос звучит спокойно, сдержанно.

Но под этой сдержанностью я слышу едва уловимую дрожь, и у меня сжимается грудь — так резко, что боль кажется почти настоящей.

Стоя здесь, в этом залитом солнцем зале, глядя на девушку, которая носит свою печаль как корону, куда более тяжёлую, чем серебряная диадема у неё на голове, я узнаю этот взгляд.

Так смотрит человек, потерявший всё…

…и от которого всё равно требуют продолжать играть свою роль.

— Что ж… — произношу я, и мой голос звучит гораздо мягче, чем я собирался. — Я спрашиваю.

Она мучительно долго не отводит от меня взгляда. Ни разу не смотрит на мой шрам. А потом наконец опускает глаза на книгу в своих руках.

А я, ангелы небесные, изо всех сил стараюсь смотреть ей в лицо, а не на соблазнительный изгиб её груди, приподнимающей шнурованный лиф платья.

— Тогда заставьте меня забыть, где я нахожусь, шут, — говорит она. — Хотя бы на одно мгновение. Почитайте мне. — Она протягивает мне книгу.

У меня внутри всё обрывается, и я хмурюсь.

Она прикусывает уголок губы, а я изо всех сил стараюсь не смотреть на её рот.

— Ах… — тихо произносит она, откладывая книгу в сторону, достаточно деликатно, чтобы не указывать прямо на то, что я, возможно, не умею читать. — Эта книга всё равно ужасно скучная. Тогда лучше расскажите мне какую-нибудь историю. Уверена, у вас их немало. — На её губах снова появляется слабая, почти незаметная улыбка. — Судя по всему, за шутки вам чаще бросают в голову овощами.

Я рассказал бы ей любую историю, какую она только пожелает, лишь бы она продолжала говорить. Её слова остаются во мне, оседая где-то глубоко в груди.

Тёплые. Болезненные. В них одновременно звучат приказ и признание.

Да я бы целыми днями просто слушал её прекрасный голос.

Я снимаю колпак, провожу рукой по растрёпанным волосам и киваю.

Я знаю, каково это — хотеть исчезнуть.

И знаю, что порой единственное лекарство от мира, который так упорно остаётся жестоким, — это человек, готовый честно сказать, насколько этот мир ужасен… и всё равно заставить тебя над ним смеяться.

Я присаживаюсь перед ней на корточки, опираясь предплечьями о колени. Не осмеливаясь занять место на ступенях возвышения.

— Хорошо, — говорю я и ненадолго задумываюсь.

Потом невольно усмехаюсь, вспомнив, как однажды Камми умудрилась объявить войну вороне.

— У моей младшей сестры была лента, — начинаю я. — Красная. Она каждый день вплетала её в волосы. Любила читать под нашим боярышником, и как-то раз на ветку прямо над ней уселась ворона.