Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка - Брайони Харк

Тёплые каменные стены. Мягкое сиденье у окна, где я свернулась с книгой. Стеклянные двери, распахнутые в сад. Сквозь вьющиеся лозы льётся золотисто-зелёный солнечный свет, а воздух наполнен запахом земли, молодой зелени… и едва уловимой горьковатой сладостью цветущей белладонны.

Рен сначала кланяется мне, затем коротко кивает Изольде в знак приветствия. Он задерживается на пороге, небрежно прислонившись плечом к дверному косяку. Я невольно отмечаю его крепкое телосложение — несмотря на худобу, в нём чувствуется сила. Она скрыта в напряжённых мышцах, в упрямом нежелании сломаться. Кажется, если ему удастся заполучить то, чего он желает больше всего на свете, он уже никогда этого не отпустит.

И шрам, пересекающий глаз. Он ничуть не портит его красиво выточенные черты. Наоборот, лишь подчёркивает их. Из-за него он выглядит слишком опасным для человека в пёстром шутовском наряде.

— Можете войти, — тихо говорю я, позволяя ему приблизиться. — И обращаться ко мне напрямую, — добавляю, стараясь не дать улыбке тронуть мои губы.

Он входит в залитую солнцем комнату.

— Здесь совсем иначе, — замечает он, оглядываясь по сторонам.

— Король занят государственными делами, — отвечаю я, откладывая книгу. — Мне позволили самой выбрать место для наших… — Я запинаюсь, подбирая подходящее слово. — Развлечений.

Его губы едва заметно вздрагивают.

— Развлечений, — повторяет он, и уголок его рта изгибается в улыбке. — Очень щедрое определение.

— Я щедрая принцесса.

Он смотрит на меня с лёгкой усмешкой и каким-то тайным пониманием, словно между нами существует секрет, отчего у меня вспыхивает шея. Я едва не тянусь обратно к книге, просто чтобы занять чем-нибудь руки.

Его взгляд ещё раз медленно обводит комнату, а затем вновь останавливается на мне с такой напряжённостью, что мне становится не по себе. Потом он начинает расхаживать по комнате — беспокойно, но сдержанно, как человек, который нигде в этом дворце не чувствует себя своим. Он останавливается у стеклянных дверей и смотрит в сад. Вдоль стены высоко поднимается волчий аконит, его лиловые соцветия дрожат под лёгким ветерком, а рядом тяжело свисают ветви белладонны, усыпанные тёмными блестящими ягодами.

— Хм… любопытный у вас сад, — произносит Рен.

Я слегка склоняю голову.

— А по-моему он прекрасен.

— Прекрасен, — повторяет он. — И до жути тревожен.

— Тревожен?..

— Как и большинство прекрасных вещей.

Он поворачивается ко мне, и я чувствую тяжесть его взгляда, медленно скользящего по моему лицу.

Я выдерживаю этот взгляд, потому что отвернуться сейчас означало бы в чём-то признаться.

— Присаживайтесь, — наконец говорю я, кивнув на мягкую скамью у окна, на почтительном расстоянии от меня.

Он садится, и, повисшая между нами тишина начинает давить. Я украдкой смотрю на Изольду. Та спокойно занимается своей книгой.

— Хотите чаю?

Он кивает.

Я наливаю ему чашку и ставлю её на столик рядом со своей.

— Принцесса прислуживает шуту, — замечает он, протягивая руку к чашке.

— Глупости, — отвечаю я, подливая чай и себе. — Мне нравится делать всё самой. Не люблю, когда вокруг меня постоянно кто-то суетится.

Он делает глоток и ставит чашку обратно на поднос.

С его появлением эта комната словно изменилась. В Большом зале всё было подчинено чётким правилам. Присутствие короля. Взгляды придворных. Невидимая граница приличий, державшая нас на расстоянии друг от друга. Здесь же, в этой небольшой уютной комнате, где через распахнутые двери дышит сад, эти правила кажутся куда менее прочными.

Проницаемыми.

— Расскажите мне что-нибудь, — говорю я, закинув ногу на ногу.

— Что именно вы хотели бы услышать больше всего?

— Не знаю. Что-нибудь об этих местах. Об этом королевстве. О том, какая жизнь за стенами дворца.

Несколько секунд он молчит, изучая меня своими светлым и тёмным глазами. Потом откидывается к стене, вытягивая длинные ноги. Колпак съезжает набок.

— Какая жизнь за стенами дворца, — повторяет он, бросив на меня осторожный взгляд. — Что ж, Ваше Высочество. Это я могу вам рассказать.

И он начинает рассказывать о деревенских рынках. Об их шуме и суматохе. О крикливых торговцах. О жене рыбака, которая напевает своим угрям, пока потрошит их. Потом рассказывает о фруктовых садах к югу от своей деревни, о том, как осенью воздух там становится таким сладким от запаха гниющих яблок, что этот вкус ощущается прямо на языке. Затем рассказывает о Камми, как однажды она целый день пыталась научить бродячего кота сидеть, всё сильнее сердясь, пока тот смотрел на неё с полнейшим презрением, и как в конце концов она дала ему имя, после чего кот уже больше никогда не покидал их двор.

Я смеюсь.

По-настоящему.

Это уже не удивлённый смешок, а настоящий смех — тёплый, искренний, рождающийся где-то глубоко внутри, в той части меня, о существовании которой я успела забыть. Он настолько неожиданный для меня самой, что я поспешно прикрываю рот ладонью.

Рен смотрит на меня с выражением, которому я не могу подобрать названия. Что-то среднее между удивлением и зачарованностью. Он снимает колпак и проводит рукой по своим тёмным, непослушным волосам.

— Теперь я понимаю, почему кто-то может добровольно стать шутом, — говорит он.

Мне доставляет странное удовлетворение то, что он сам признаёт: он вовсе не шут. Я поняла это в ту же секунду, как только увидела его.

Я опускаю руку на колени.

— И почему же?

— Потому что носить нелепый костюм и выставлять себя дураком не так уж трудно, — отвечает он, глядя прямо на меня, — если наградой за это становится самый прекрасный смех, который только можно услышать, принцесса.

Я отвожу взгляд.

Сделав медленный вдох, стараюсь вернуть себе самообладание.

— Ваша сестра… Камми. Она, должно быть, была замечательной, — тихо говорю я.

— Была.

Я замечаю прошедшее время. И то, как сразу меняется его лицо.

— Мне очень жаль, — произношу я, не зная, чем можно хоть немного облегчить его боль.

— Она была лучшим человеком из всех, кого я знал.

Уголки его губ слегка приподнимаются, но за этой слабой улыбкой по-прежнему ясно видна живая, незажившая скорбь.

Наступившая тишина не кажется пустой. Она наполнена чем-то очень личным. Двумя людьми, пережившими утрату и не нуждающимися в том, чтобы объяснять её друг другу.

Мне хочется быть с ним такой же честной. Рассказать о матери. О доме. О дворе замка. О девушке, которую я оставила там. О том, как отец продал меня. Но мне кажется, что всё это меркнет рядом с его потерей. Вместо этого я тянусь за своей чашкой чая одновременно с ним… И наши руки сталкиваются. Чашка опрокидывается, чай проливается на пол.

— Чтоб вас