Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка - Брайони Харк

Бубенцы на моём колпаке тихо дребезжат, когда голова бессильно опускается.

— Тебе бы здесь понравилось, Кам, — тихо говорю я в пустоту. — Настоящая кровать. Ты бы запрыгнула на неё сразу, как только вошла, маленькая разбойница.

В ответ мне лишь тишина.

Гулкая.

Окончательная.

Я с силой вдавливаю основания ладоней в глаза, пока под сомкнутыми веками не вспыхивают звёзды. Я не стану думать о лекаре, который мог бы спасти её своими целебными настойками. Не стану подсчитывать, сколько таких настоек можно было купить за цену одной этой подушки. Всё закончится лишь тем, что мне захочется голыми руками разнести здесь всё в щепки.

Разрушить эту комнату.

Вместо этого я стягиваю с себя шутовской наряд, оставляя выцветшее чёрно-лиловое тряпьё лежать на каменном полу, словно сброшенную кожу. Оставшись в своём поношенном белье, я смотрю на отражение в оконном стекле.

Тёмные круги глубоко врезались под глазами, будто чьи-то отпечатки больших пальцев на сырой глине. Открыв шкаф, я обнаруживаю внутри целый ряд новеньких шутовских костюмов.

Я коротко лающе смеюсь, запрокинув голову к потолку. Смех ударяется о каменные стены, отражается от них и возвращается ко мне, звуча почти безумно.

Спустя час в дверь стучится слуга с едой.

Еды больше, чем я видел за последние месяцы.

Жареный фазан. Хлеб с настоящим сливочным маслом. Какое-то рагу, пахнущее душистыми травами. Графин вина. И блюдо с инжиром в мёде.

Я съедаю всё. До последней крошки. Сгорбившись над подносом, как животное, почти не пережёвывая пищу. Моё тело берёт верх над всеми моими принципами. Еда короля, купленная на налоги, которые убили мою сестру. И я запихиваю её в рот обеими руками, потому что я лицемер. Потому что я трус. Потому что, будь оно всё проклято, я так голоден, что готов разрыдаться.

Когда всё заканчивается, я сажусь на край кровати — слишком мягкой кровати-предательства — и жду, когда на меня обрушится чувство вины, залпом допивая остатки вина в тщетной надежде утопить своё жалкое существование и забыться.

Но забвение не приходит. Я лежу на хрустящих простынях, пахнущих лавандой, смотрю в потолок…

И думаю о принцессе.

Я должен думать о короле. О том, как до него добраться. Как оказаться достаточно близко, чтобы ударить в тот момент, когда он потеряет бдительность. Должен прокручивать возможные варианты, изучать пути отхода, запоминать, у каких слуг есть ключи и какие коридоры остаются без присмотра.

Это моя работа.

Вместо этого я думаю о том, как дрогнули её чувственные губы перед улыбкой. О той почти незаметной заминке, будто она изо всех сил пыталась удержаться. О её неожиданном смешке.

Я думаю о том, что на ней было чёрное платье посреди двора, утопающего в багрянце и золоте. Думаю о её глазах. О той скорби, что жила в них, текущей в одном русле с моей собственной. И думаю о том коротком взгляде, который она бросила вслед, когда меня уводили.

Как такое хрупкое и печальное создание оказалось обручено с этим ублюдком?

Во всех смыслах она уже принадлежит ему — драгоценная вещь, выставленная напоказ на троне чуть меньше и чуть ниже его собственного. Она принадлежит человеку, которого я пришёл убить, и я не должен лежать в темноте, размышляя о точном оттенке её глаз.

Тёмные. Они были тёмными. Почти чёрными, подведёнными дымчатым каялом. И когда она посмотрела на меня…

— Прекрати, — бормочу в потолок.

Эти мысли не дают мне покоя, пока в окно медленно не вползает рассвет.

Чёрт.

Надо было хоть немного поспать.

Солнечное утро начинается с нового стука в дверь, но на этот раз это не слуга.

Это сам распорядитель, тот самый сухощавый человек, который едва смог выговорить моё имя в тронном зале.

— Каждый день после полудня вы обязаны являться в Большой зал, — сообщает он тоном, красноречиво говорящим, что именно он обо мне думает. — Принцесса Серавин проводит там послеобеденный отдых. Король также будет присутствовать.

Серавин.

Её имя отзывается у меня в голове, словно сладкая нота.

Распорядитель умолкает, будто раздумывая, стоит ли вообще тратить на меня дыхание, произнося следующую часть.

— Вы обязаны вести себя подобающим образом. Держаться на почтительном расстоянии. Не обращаться к принцессе первым, если она сама не заговорит с вами. Не шутить о короне, дворе или особе короля. Не прикасаться к принцессе. Не…

— А есть хоть что-нибудь, что мне разрешено?

Его губы сжимаются ещё сильнее, хотя я и не думал, что это возможно.

— Вам разрешено, — произносит он, отчеканивая каждое слово, — быть дураком.

С этими словами он уходит.

Я смотрю на закрытую дверь.

Дураком.

Ну, конечно.

Я тру затылок.

Дурак, весь номер которого свёлся к признанию, что он самозванец, и к тому, что он приложился лицом о каменный пол.

После купания, смыв с себя, кажется, грязь и копоть целых прожитых лет, я возвращаюсь в комнату и обнаруживаю на кровати свежие простыни и новый шутовской костюм.

Этот тоже сидит не совсем впору, но его бубенцы хотя бы не напоминают предсмертное дребезжание. Я ловлю своё отражение в оконном стекле и вижу именно того, кем являюсь: человека, убитого горем, в костюме покойника. Разница лишь в том, что сегодня покойником стану я сам, если не сумею рассмешить принцессу.

В памяти всплывает Камми. То, как она смеялась надо мной — по-настоящему, от души. Мне никогда не приходилось стараться ради неё. Достаточно было просто оставаться собой, и она неизменно находила во мне что-то, над чем можно было смеяться.

Что-то, достойное любви.

Я не знаю, как сделать то же самое для принцессы в чёрном платье, с печальными глазами и улыбкой, которую я до сих пор ощущаю как удар в грудь.

Но альтернатива — быть вышвырнутым из дворца. Или кое-что похуже.

А если случится хоть что-то из этого, то я уже никогда не всажу клинок в короля Алдрика.

Поэтому я поправляю этот нелепый шутовской колпак, морщусь от звона бубенцов и отправляюсь в путь.

Большой зал совсем не похож на тронный. Здесь меньше людей. Здесь тише. Придворных немного, и те стоят небольшими группами, негромко переговариваясь за вином и угощениями. Сквозь высокие арочные окна льётся солнечный свет, длинными золотыми столбами пронизывая зал так, что кружащиеся в воздухе пылинки кажутся священными.

И тут я вижу её.

Принцесса Серавин сидит в кресле с высокой спинкой у окна. Оно кажется менее официальным благодаря мягким подушкам и стоит так, чтобы ловить солнечный свет. Её тёмные волосы прямым шёлковым полотном ниспадают на одно плечо.