Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Ты ревнуешь, — не спросила, а констатировала Зарина. Просто, без осуждения, как говорят о погоде или о том, что хлеб зачерствел.
— Да, — выдохнул он. И впервые не стал прятать это за язвительностью, не стал оборачивать в шутку. — Ревную. И ненавижу себя за это. Сейчас не время для ревности. Сейчас время для свободы. А я сижу и думаю: «Пусть она вернётся. Пусть будет рядом со мной».
Зарина чуть наклонила голову, и в её взгляде мелькнуло то самое сестринское понимание, от которого не спрячешься: она видела его насквозь, но не собиралась этим ранить.
— Ты не ревнуешь её к нему. Ты ревнуешь её страх. Боишься, что она найдёт в нём ту опору, которую ты не можешь дать, потому что ты… тебе придётся покинуть её.
Зарг резко втянул воздух. Эти слова ударили не больно — они ударили точно. Прямо в то место, где он сам боялся копаться. Он хотел возразить, сказать, что всё не так, что он просто не любит, когда кто-то другой забирает её внимание, но голос застрял в горле, потому что возражать было нечему.
— Я не готов, — глухо сказал он, глядя не на сестру, а куда-то сквозь стол, сквозь свечи, сквозь весь этот праздник, который вдруг стал казаться нелепым. — Не готов обещать, что останусь.
— Знаю, — спокойно ответила Зарина. — Но твой долг не только перед ней, а перед нашим народом. Отец скоро будет здесь. Подумай о нашей матери — она нас не видела три года.
Он хотел возразить, но не смог. Потому что это была правда. Горькая, как пепел, но своя. И от неё нельзя было отмахнуться, как от назойливой мухи.
— Иногда мне кажется, что я разрываюсь на части, — признался он, и голос его прозвучал непривычно тихо, почти без силы. — Одна часть хочет остаться с ней. Другая помнит, что у меня есть имя, которое не только моё, оно принадлежит клану. А третья… третья просто боится, что, если я выберу одно, я навсегда потеряю другое.
Зарина чуть крепче сжала его запястье.
— Никто не просит тебя выбрать прямо сейчас. Но позволь себе не быть каменным. Ей не нужен тот Зарг, который никогда не сомневается. Ей нужен тот, кто может сказать: «Мне тяжело».
Он криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше усталости, чем веселья.
— Если я скажу ей, что мне тяжело, она попытается всё исправить. А я не хочу, чтобы она тратила на это свои силы. У неё и так слишком много тяжести.
— Тогда скажи это мне, — просто сказала Зарина. — Или молчи. Но не превращай молчание в стену. Пусть она знает, что стена — это не ты.
В этот момент дверь распахнулась, и Зарг невольно выпрямился, будто тело само знало, кого ждёт. Мира вошла не спеша, но в каждом её шаге чувствовалось, что она вернулась не просто из другого угла дома — она вернулась из разговора, который что-то в ней сдвинул. Энджил шёл чуть позади, не заслоняя её, но и не исчезая, будто напоминал, что он здесь, если понадобится.
Их взгляды встретились.
И воздух будто густел, становился плотным, почти вязким, как нагретый мёд. В этом взгляде не было ни упрёка, ни вопроса «где ты была?», ни облегчения «ты вернулась». В нём было другое, то, что не произносят вслух, потому что слова только испортят его. Там была клятва, которую он не давал, но уже держал: «Я буду здесь, когда ты придёшь».
Зарг чуть наклонил голову, один едва заметный жест, почти поклон, но не госпоже, а той, кто имеет право знать, что чувствовал, пока её не было рядом. Мира ответила таким же коротким кивком. И в этом обмене жестами уместилось больше, чем в любом разговоре.
Зал на секунду замер, а потом Дарен хлопнул ладонью по столу:
— Ну наконец-то! А мы тут уже думали, что придётся самим всё веселье устраивать!
Смех прокатился по залу, как волна, и напряжение рассыпалось.
Мира села на своё место. Справа Зарг, слева Энджил. И теперь это уже не выглядело как случайность. Это выглядело как выбор.
Зарг поймал её взгляд. Их взгляды снова встретились.
И она улыбнулась ему — не виновато, не оправдываясь, а так, будто говорила: «Я здесь. Я с тобой. И с ним тоже. Потому что вы оба мне нужны».
Он кивнул в ответ. И в этом кивке было его собственное признание: «Я понимаю».
Энджил сел слева, спокойно, будто так и должно быть. Взял кубок, сделал глоток, посмотрел на всех и вдруг улыбнулся. Совсем чуть-чуть, только уголками губ, но эта улыбка была такой настоящей, что у Миры на мгновение перехватило дыхание.
— За тех, кто не сдался, — тихо сказал Зарг, поднимая кубок.
— За тех, кто нашёл дорогу назад, — добавил Энджил.
Они переглянулись. Не как соперники. Как люди, которые знают одну и ту же тьму и потому могут стоять рядом на свету.
Праздник снова закружился вокруг них, но теперь в нём было что-то другое — не просто облегчение, а сила. Сила, которая рождается, когда люди перестают прятать свои раны и начинают прикрывать раны друг друга.
А потом вечер стал тоньше, тише. Смех звучал реже, голоса становились мягче, и даже свечи будто устали гореть ярко и перешли на тёплый, приглушённый свет. Нелла и Дарен ушли первыми — не прощаясь громко, а просто, как уходят те, кто знает, что завтра будет новый день и новые дела. Зарина задержалась на минуту, шепнула брату что-то на ухо, улыбнулась и тоже исчезла в коридоре. Тэрвин остался последним из гостей, но и он, кивнув всем троим, тихо ушёл, оставив их одних.
Зал опустел, и тишина в нём стала не пустотой, а чем-то живым, густым, почти осязаемым.
Мира встала, подошла к окну. Лунный свет лился внутрь, рисуя на полу серебристые дорожки. Зарг и Энджил остались сидеть — не потому, что не хотели подойти, а потому что чувствовали: сейчас ей нужно было постоять одной минуту, чтобы перевести дыхание.
Но потом Зарг всё-таки поднялся. Подошёл к ней. Не вплотную,