Имя им - свобода - Катерина Дэй
Мира не ответила. В горле у неё стоял ком. Она видела в зеркале себя и увидела то, чего не видела давно: своё лицо, размягчённое, доверчивое, почти детское. Лицо Мирославы. Она видела себя такой, какой была до всего этого мира.
— Зарг, — прошептала она.
— Я здесь, — сказал он в её волосы.
И тогда она медленно, очень медленно, повернула голову, и он наклонился, и они поцеловались через плечо, вполоборота, неловко и глубоко, и их отражения в зеркале слились в одно.
А когда поцелуй кончился, Мира перехватила его ладонь и прижала к своей щеке, как прижимают что-то живое и тёплое. И в зеркале она увидела, как он улыбнулся: не уголками губ, не маской, не язвительностью, а целиком, по-настоящему, так, как улыбался, наверное, мальчик в гавани Ил Тарре, только что положивший руку на камень клятвы.
— Позволь мне, — сказал он тихо, отпуская её волосы. — Всё остальное. Сегодня. Сейчас.
Он взял её лицо в ладони и притянул к себе. Поцелуй начался медленно, как начало, как первая строка: губы к губам, дыхание к дыханию. А потом стал глубже, и Мира почувствовала, как его рука скользит по её спине вверх, и в этом движении не было ни жадности, ни требования, только то самое, что она читала в его взгляде весь вечер: «Я с тобой».
— Ты пахнешь винами праздника, — прошептал он ей в висок.
— А ты огнём, — она рассмеялась ему в ключицу, коротко, тихо. — Весь день был огнём. И вот ты здесь.
— Мира, — он отстранился, и в темноте его лицо было серьёзным. — Мне нужно сказать тебе одну вещь. Сейчас. Потому что потом я не смогу говорить.
— Говори.
— Я боюсь.
Она замерла. Такого слова от него она не слышала никогда — ни в бою, ни на арене, ни в лазарете. Никогда! Оно и Зарг просто несопоставимы.
— Боюсь не этой ночи, — продолжил он медленно, подбирая каждое слово, как подбирают шаги на карнизе. — Я боюсь, что будет потом. Я не свободен от моего дома. Отец. Мать. Клан. Зарина. Всё это там, за морем, и всё это зовёт меня. И я не знаю, как соединить то, что зовёт туда, с тем, что стоит здесь, передо мной, и держит меня за лицо. — Его пальцы чуть сжались. — Я не лгу тебе. Я знаю только, что этой ночью выбираю быть здесь.
Мира смотрела на него, на этого огромного, непобедимого мужчину, который впервые за все годы сказал ей «боюсь», и в груди у неё поднимался не страх, а что-то тёплое и почти болезненное: он доверил ей свою слабость. Он дал ей то, что не давал никому.
— И этого достаточно, — сказала она. — Слышишь? Ты не клянёшься мне. Ты не обещаешь остаться навсегда. Ты выбираешь эту ночь, и я принимаю этот выбор так, как принимают дар.
— Ты удивительная женщина, — тихо сказал он. — Любая другая потребовала бы завтрашнего дня. А ты требуешь только сегодня. Кто тебя научил такому?
— Жизнь, — ответила она, не оборачиваясь. И прибавила чуть тише: — И ты.
— Я?
— Ты. Ты сказал мне однажды: «Не обещай, если не сможешь. Слова — дым. Просто не забудь». Я запомнила. И с тех пор не обещаю никому ничего, что не могу удержать.
Он снова притянул её к себе, но теперь уже не так осторожно, как раньше, и в этом объятии была не только нежность, но и признание: он устал держать всё внутри, устал быть только щитом и мечом. И она отвечала ему тем же: не пыталась сгладить углы, не пыталась сделать его легче, а принимала его целиком с его страхами, с его долгом, с его тяжестью, которая теперь становилась общей.
Их движения стали увереннее, но не потеряли осторожности: они учились страсти, которая не ломает, а собирает заново. Каждый жест был как вопрос и ответ одновременно: «Тебе хорошо?» — «Да». «Ты со мной?» — «Я здесь». И в этой тишине, в этом тепле, в этом простом, но таком огромном «ты здесь, я здесь» было больше, чем в любых клятвах.
Когда они дошли до постели, Зарг остановился у края, будто хотел убедиться, что делает это не потому, что его ведут, а потому, что сам этого хочет. В этом заминке было не сомнение, а в нём говорило уважение к моменту: он не хотел, чтобы их ночь стала просто порывом, он хотел, чтобы она стала выбором.
Свеча догорела сама, тихо, без треска, будто решила не мешать тишине, которая теперь была важнее любого света. В темноте оставалось только два ориентира: бледный квадрат окна, в котором виднелась яркая луна, и дыхание друг друга — неровное, живое, сплетающееся в один ритм.
Он раздевал её медленно, так, как поднимают покрывало с древнего алтаря: бережно, не спеша, зная, что под ним святыня. И когда ткань упала на пол, он не бросился к ней, а он смотрел. На её плечи, на её ключицы, на тонкую линию талии, на всё, что скрывала ткань платья. В его взгляде не было жадности — в нём была благодарность за то, что ему позволили это увидеть.
— Ты прекрасна, — сказал он не как комплимент, а как констатацию, как говорят о чём-то неоспоримом: о восходе, о море, о правде.
— Ты смотришь, как смотрят на оружие, — прошептала она, зажмурившись от смущения, будто хотела спрятаться от этого слишком пристального, слишком настоящего взгляда. Они уже были близки, но сейчас всё иначе.
— Нет, — сказал он серьёзно, не отводя глаз. — Я смотрю, как смотрят на то, за что отдал бы все свои победы. А победы у меня, на минуточку, не проиграны ни разу.
Она рассмеялась тихо, но искренне, и этот смех сломал