Имя им - свобода - Катерина Дэй
Он целовал её так, как целовал бы землю, на которую вернулся после долгой войны: каждый сантиметр кожи — отдельно, внимательно, с тем же сосредоточением, с каким изучал противника на арене. Она отвечала ему руками — по его плечам, по его спине, по шрамам, о которых она знала историю каждого. Её пальцы читали его тело, как он читал её лицо, и он вдруг понял: она знает о нём больше, чем кто‑либо на свете, и не боится того, что узнала.
— Больно? — прошептала она, коснувшись его бока, и её пальцы тут же отстранились, будто она испугалась, что причинила ему вред.
— Нет, — прошептал он. — Не трогай мои раны. Трогай меня.
— Ты и есть мои раны, — сказала она, и в её голосе было что-то, от чего у него сжалось сердце. — Ты все мои раны, Зарг. И всё моё исцеление.
Со стоном он притянул её к себе и припал к её губам. Он знал, что поцелуй слишком жёсткий, слишком голодный и слишком грубый, но она лишь прижималась крепче, а из её горла вырывались тихие стоны — горячие, собственнические и такие нужные. В них не было просьбы остановиться, в них было признание: «Я с тобой. И я не отпущу».
Её тело вспыхнуло неистовой, жгучей жизнью в его руках, и она снова почувствовала, что живёт. Полностью, до самого края, без оглядки. Спальня наполнилась безумными, страстными звуками — не криками, а дыханием, которое стало громче, чем слова, потому что слова здесь были лишними.
Зарг не позволял себе резких движений, но в каждом касании чувствовалась его сила, его желание, его голод не только телесный, а тот, что копился часами, днями, неделями: голод быть любимым, быть нужным, быть своим. Она обхватила его ногами, руками обняла за шею, и он прижался губами к её губам, совершая медленные, мерные толчки, проникая всё глубже и глубже, будто хотел стереть расстояние не только между их телами, но и между их страхами.
Мира чувствовала, как по её телу разливается жар, как медленное нарастание возбуждения превращается во взрыв, которому, казалось, не будет конца. Наконец она содрогнулась, и Зарг почувствовал, как по его телу пробежала волна восторга — не от победы, а от того, что он смог дать ей это мгновение, смог стать для неё убежищем.
Выкрикнув его имя, она обхватила руками его голову, прижалась к нему и забилась в приступе болезненного наслаждения, в том самом, где удовольствие становятся одним целым, потому что они наконец-то настоящие.
Их тела оставались соединёнными. Мира безмолвно лежала на нём, прислонив голову к его крепкой шее, ощущая грудью сильное биение его сердца и раскачивание в такт дыханию. Горячий мускусный запах возбуждал сильнее самого дорогого одеколона, потому что это был запах их ночи — их правды.
— Зарг, — прошептала она и больше не смогла выдавить ни слова.
Большие мозолистые руки гладили её спину не спеша, будто запоминая каждый изгиб, каждую линию, чтобы, если придётся уйти, он мог закрыть глаза и видеть её такой: тёплой, живой, своей.
— Ты в порядке? — тихо спросил он. Глубокий, удовлетворённый голос, в котором проскакивали собственнические нотки, звучал интимно и удивительно по-мужски, так, будто он впервые позволил себе не быть воином, а быть просто мужчиной, который держит в объятиях любимую женщину.
— Ты невероятный, — прошептала Мира, проводя пальцами по его плечу, не касаясь раны, просто очерчивая контур, запоминая.
Зарг поймал её ладонь, поднёс к губам и поцеловал запястье медленно, с такой нежностью, что у Миры перехватило дыхание.
— Ты делаешь меня сильнее, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Даже когда я чувствую, что вот-вот сломаюсь.
Они лежали рядом, переплетя пальцы, и каждый поцелуй, каждое прикосновение было как обещание: «Я здесь. Я не уйду. Мы заслужили эту ночь». И страсть, нарастая, не сжигала их, а согревала, как огонь в камине в холодный вечер — ровно, надёжно, до самого рассвета.
— Миря, я хочу…
Она поняла, что сейчас он скажет и этого она боялась больше всего.
— Ты хочешь, чтобы я приняла твою клятву, — перебила она. Не спросила. Сказала так, будто уже заранее знала ответ и заранее его отвергала.
— Да, — ровно ответил Зарг. — Я хочу, чтобы ты приняла мою клятву. Клятву Клятвенного Стража.
Мира села и чуть склонила голову, и в этом жесте было столько упрямства, что даже воздух между ними будто стал плотнее.
— Зарг, Клятвенный Страж, по-вашему, сурамарскому закону связан клятвой и следует за человеком всюду, и клятва сильнее цепей. Я… не приму её, — тихо, но твёрдо сказала она.
Он долго молчал, сверля её взглядом, в котором смешивались досада и упрямое желание возразить.
Зарг закинул руки за голову, и Мира невольно засмотрелась. На игру мускулов, на линию плеч, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на его спокойное, но всё ещё упрямое лицо, будто даже в расслабленности он не хотел сдаваться. И в этом контрасте, в его силе и этой внезапной, почти домашней расслабленности было что-то такое, от чего у неё внутри всё сжималось сладко и тревожно.
— И не язви, — сказала она, поймав себя на том, что слишком долго смотрит, и поспешно перевела взгляд чуть в сторону, будто рассматривала узор на стене. — Это серьёзный разговор.
— Я никогда не язвлю, — невозмутимо ответил он, не опуская рук, и уголок его губ чуть дрогнул совсем не в насмешке, а скорее в тихой, упрямой улыбке. — Я констатирую факты. Факт первый: я устал спорить. Факт второй: ты смотришь. И третий: мне это нравится.
Она фыркнула, но не смогла сдержать лёгкого румянца, который предательски пополз по щекам.
— Ты невозможный.
— Зато честный, — он чуть повернул голову, глядя на неё из-под полуопущенных ресниц, и в его взгляде не было ни вызова, только спокойная уверенность мужчины, который знает, что ему есть что терять, и потому не хочет ничего портить пустыми словами. — И я не пытаюсь тебя обмануть. Ни клятвой, ни