Любовь с длинными ушами - Злата Литвинова
Тележка тронулась не сразу. Тяжёлые колёса наконец провернулись в размокшей колее, ремни впились в грудь, и весь мир сузился до одной задачи: сделать следующий шаг и не рухнуть мордой в грязь. Агафья Петровна шла рядом и изредка подгоняла его палкой. Алексей уже не составлял мысленных жалоб: на крутом подъёме ему было не до шуток.
Сосед, получив кирпичи, похвалил осла и предложил за него деньги. Алексей навострил уши: новый хозяин, возможно, оказался бы добрее.
— Не продаётся, — отрезала Агафья Петровна. — Ишь чего захотел! У самой работы невпроворот.
— Да я бы его хоть кормил получше, — заметил сосед. Алексей так выразительно посмотрел на старуху, что та поджала губы.
— Не строй мне глазки, Боня. Домой пошли.
Кормёжка стала отдельным предметом разногласий: старуха считала достаточным охапку сена, ведро воды и редкие овощные очистки, тогда как Алексей по-прежнему помнил меню любимого ресторана. Впрочем, после первого дня перевозки кирпичей он набросился на сено с таким энтузиазмом, что сам себе показался подозрительно непоследовательным.
В один из вечеров старуха обнаружила, что он не доел сено, и устроила такую сцену, словно поймала его за кражей её собственного ужина. — Ты чего нос воротишь, Боня, тебе что, икру сюда подавать? — возмущалась она, тыча палкой в кормушку. Алексей мысленно ответил, что чёрная икра, конечно, излишняя роскошь, но за картошку с мясом он сейчас согласился бы даже на второй обед из сена, после чего без особого аппетита принялся жевать жёсткие стебли. Удивительно, однако, было не то, что он привык к сену, а то, как быстро смирился с собственным бессилием: каждый день он обещал себе устроить грандиозный побег, но к ночи едва находил силы улечься на солому.
Соседи быстро узнали о выносливом сером осле, и вскоре работа нашлась не только для кирпичей, но и для камней, дров, мешков с песком и старой мебели. Агафья Петровна вела расчёты в потрёпанной тетради, прятала полученные деньги в жестяную банку и всякий раз обещала Бонифацию дополнительную морковку, если он будет вести себя прилично. — А ему-то что с ваших денег? — однажды спросил сосед, помогая разгружать тележку. — А ему корм да крыша, — ответила старуха. Алексей хотел бы уточнить, что крышу эту видит главным образом из-под тяжёлой сбруи, но сил хватило лишь на усталое фырканье.
Однажды, когда старуха уснула после обеда, он попробовал открыть калитку, осторожно просунув морду между досками и приподняв щеколду зубами, но та оказалась закреплена слишком высоко, а верёвка, привязанная к столбу, позволяла ему совершать лишь короткие экскурсии между сараем и корытом. Тогда Алексей решил перегрызть её, потратил на это добрую четверть часа и уже почти праздновал победу, когда Агафья Петровна появилась на крыльце с палкой и поинтересовалась, не желает ли её работник заодно попробовать на вкус фундамент. После этого верёвку заменили цепью, а Алексей впервые в жизни пожалел, что не научился открывать замки раньше, пока у него ещё были руки.
Ночами он лежал в сарае и мысленно разговаривал с Викторией, каждый раз начиная с обвинений и заканчивая обещанием простить её, если она немедленно явится и всё исправит. Иногда он представлял, как вернётся домой, примет горячий душ, наденет любимый халат и обстоятельно объяснит жене, почему некоторые методы семейного воспитания требуют предварительного согласования; иногда же ему чудилось, что она сидит одна на кухне и плачет, и тогда собственное возмущение на несколько минут уступало место неприятному чувству, которое он старательно называл тоской по дому, а не раскаянием. Но утро неизменно приносило голос Агафьи Петровны, грохот тележки и очередную порцию кирпичей, после чего философские размышления приходилось откладывать до следующей ночи.
Однажды вечером старуха, не заметив, что он всё ещё стоит под навесом, долго сидела на крыльце с фотографией в руках и сердито разговаривала с человеком, которого на снимке Алексей разглядеть не мог. — Ишь, вспомнили про мать, когда деньги понадобились, — бормотала она, вытирая уголком платка глаза и тут же раздражённо пряча снимок за пазуху. Он было почувствовал жалость, но потом увидел прислонённую к стене палку и подумал, что чужое горе не даёт права превращать другого в удобное место для собственных обид. Впервые ему пришло в голову, что Виктория, вероятно, тоже имела свои причины сердиться, однако эта мысль показалась настолько неприятной, что он немедленно переключился на план побега, требовавший куда меньше нравственной смелости.
Глава 7. Побег, который не удался.
Шкет появился во дворе в тот день, когда Алексей окончательно решил, что терпеть больше невозможно, хотя подобное решение он принимал практически каждое утро с момента знакомства с Агафьей Петровной. А прошло уже не много, не мало, два с половиной месяца. Наступил март. Пёс был маленьким, лохматым, с одним надорванным ухом и таким видом, словно давно перестал ожидать от мира чего-нибудь хорошего, но всё ещё считал своим долгом первым сообщать миру об этом обстоятельстве. Он пролез под забором, обнюхал корыто и, убедившись, что там нет ничего съедобного для уважающей себя собаки, уселся напротив осла с выражением опытного инспектора, обнаружившего очередное нарушение санитарных норм.
— Чего уставился, осёл несчастный, никогда приличных собак не видел? — поинтересовался незнакомец, и Алексей от неожиданности едва не подавился сеном, поскольку впервые за всё время встретил собеседника, который не собирался тут же улетать, убегать или читать ему нотации.
— Ты разговариваешь? — вырвалось у него с такой надеждой, что пёс подозрительно отодвинулся.
— А ты, значит, только сейчас заметил, что у тебя уши для чего-то ещё, кроме красоты, — отозвался тот, после чего представился Шкетом и сразу предупредил, что никаких родственников, хозяев и долгов у него не имеется.
— Прежде чем продолжать, объясни, пожалуйста, почему ты сразу решил, что я какой-то несчастный, — потребовал Алексей в надежде на то, что собаке известно о проклятии больше, чем ему самому.
— Потому что счастливые ослы не смотрят на калитку так, будто она должна извиниться и сама открыться, — ответил Шкет. — И потом, ты всем своим видом показываешь недовольство вполне приличным существованием, а я два дня искал, где переночевать, так что предлагаю не устраивать соревнование по несчастьям.
Алексей испытал почти болезненное облегчение от возможности наконец поговорить с кем-нибудь, кто не требовал немедленно тащить кирпичи, и принялся рассказывать свою историю, начиная с руководящей должности и заканчивая семейным конфликтом. Шкет слушал внимательно, лишь изредка