Имя им - свобода - Катерина Дэй
Маркус хитро на неё посмотрел, будто ждал этого вопроса и теперь наконец мог раскрыть одну из карт. В его глазах мелькнуло что-то похожее на азарт.
— Скоро узнаете, Мираэлла.
"Скоро", — подумала она. Он вёл её. Вёл красиво, по ниточке, и она позволяла, потому что хотела узнать, куда ведёт, и потому что это было почти удовольствие: следить за чужим умом, который работает на глазах, тихо и безотказно, как часовой механизм в дорогой шкатулке.
— А теперь, — сказал Маркус и опустился в кресло, — я расскажу вам про лекарку и её брата.
Он отпил вино из бокала. Впервые за весь разговор.
— В Ларии, на рыночной площади шёл суд, — сказал Маркус. — Я был судьёй. Наказывали рабыню.
Он говорил медленно, будто раскладывал карты в первый раз за много лет, и Мира невольно задержала дыхание, чтобы не сбить этот ритм.
— Она была не просто девочкой пятнадцати лет, — продолжил он. — Она отравила мою мать по приказу дома Варанга.
Мира открыла рот и тут же закрыла, не зная, что сказать. Вот так новость. Зарг не говорил… или не знал. А Зарина точно должна была знать: она лечила больную и слышала всё, что та шептала в бреду.
— Не спрашивайте почему, — тихо добавил Маркус, поймав её взгляд. — Это давняя война моей матери и бабки Варанга. Семейные тайны.
Мира сжала пальцы в кулак, но не сказала ни слова. Пусть выговорится. Пусть расскажет всё до конца.
— Когда наказание уже началось, на её защиту бросилась другая девчонка, — голос Маркуса стал суше, будто он снова видел ту площадь. — Мой надсмотрщик замахнулся. Ударил.
В комнате стало тише. Даже огонь в камине будто притих, слушая.
— А она, как выяснилось, умела защищаться. Схватила его, оттолкнула. Он упал и умер. Прямо там, в пыли, на глазах у всех.
Он помолчал, словно давая этим словам осесть, как пыли.
— Она убила моего человека, — произнёс он наконец, и в голосе его не было злости, только холодная констатация. — Клеймённого. У меня даже надсмотрщики были из рабов, госпожа Эстара. Мой раб — это моё имущество по закону.
Мира почувствовала, как по спине пробежал холодок. Для него это не человек. Это строчка в реестре.
— Я был страшно зол, — продолжал Маркус, и теперь в его голосе проступила усталость. — Мать умирала, сделки трещали, разорение дышало в шею… Я хотел убить девчонку. Хотел, чтобы кто-то просто заплатил за всё.
Он сделал паузу и посмотрел на Миру так, будто хотел убедиться, что она понимает: это не оправдание, это голая правда.
— Но не убил. Узнал, что она лекарка из Сурамара, а мне как раз была нужна шаманка. Она стала лечить мою мать, и та пошла на поправку. Понимаете, что это значит? Умирающая женщина и чужая девчонка, которая возвращает её к жизни по капле.
Мира кивнула, хотя внутри всё протестовало. Она понимала. И от этого становилось только страшнее.
— Я не хотел терять такой ресурс, — спокойно закончил Маркус. — Знал, что за ней придут. — Он поднял палец, жест человека, который любит свои конструкции больше, чем живых людей. — Не в уплату. В залог. На бумаге — заложница. Долг числился открытым, и на её роду он и остался. Красиво, правда? — и он улыбнулся, и Мира почувствовала, как у неё холодеет в животе от этой улыбки, потому что она видела: он не издевается. Он любуется. — Мать поправлялась. А я уже от самой Зарины узнал, откуда она и какого рода. И прекрасно понимал: Конфедерация сурамарских купцов не станет из-за одной девчонки поднимать войну. Для них торговля с Веларией важнее крови. Всегда была важнее.
— И вы строили на этом, — сказала Мира. — Строили на том, что им всё равно.
— Я строю на том, что есть, госпожа Эстара. Равнодушие — тоже материал. Очень прочный.
Мира сжала руки. Долго смотрела на огонь, а когда подняла глаза, Маркус смотрел уже на неё.
«Он не жестокий, — подумала она с внезапной, почти оскорблённой ясностью. — Он хуже. Он аккуратный». Жестокость рвёт и кричит, а аккуратность подписывает бумаги и улыбается. И бумага потом стоит больше любого крика.
— Время шло, — продолжал Маркус. — Мне было уже не до рабыни. Мать выздоравливала медленно, но шла на поправку. Зарина оказалась ценным приобретением и не только как лекарка, она тихая, умная, и люди к ней тянулись. А через полтора месяца в мою дверь постучался её брат. Хотел выкупить сестру.
— И вы сказали «нет».
— Я сказал ему «нет». — Маркус не отвёл глаз. — Зарина была нужна мне. И мне был нужен ещё и воин. Знаете, что такое сурамарский страж, госпожа Эстара? Это не наёмник. Это человек, который не продаётся. А значит, если он всё-таки при вас — это верность на всю жизнь. Я озвучил ему веларийский закон. Сказал: теперь ты должник дома Равен. Кровная цена, где старший в роде отвечает за кровь, которую пролил его родственник. И добавил: либо Зарг уплывает из Веларии, либо суд заберёт его в любой день. По моему требованию.
Мира почувствовала, как у неё сводит пальцы.Классика. Не закон — его тень.Настоящий закон молчал, потому что настоящего закона не было, а звучала угроза и угроза была сшита по всем правилам, с подкладкой и петлями.
— Я знал, что он никуда не уплывёт, — Маркус говорил уже тише, почти задумчиво. — Знаете почему? Потому что он сурамарец. Он не мог оставить сестру в чужой земле. Не мог — и всё. И я понял, что он плохо разбирается в тонкостях наших законов. Поэтому Зарг стал моим должником не за кровь, а за моё имущество. По закону я мог забрать компенсацию и долг был бы закрыт. Один штрих пера, госпожа Эстара. Один штрих — и всё было бы кончено, честно и красиво. Но я сделал Зарину заложницей. Обеспечением долга. А пока залог не объявлен уплатой, притязание на Зарга — это отдельная вещь. Его можно продать. Подарить. Передать любому, кто заплатит.
— Не нарушая ни единой строчки, — тихо сказала Мира.
— Я ни