Злодейка в финале - Энже Граф

Но позавтракать не успела. Стоило мне сесть, как соседки — такие же горничные — бросили на меня беглый взгляд, чтобы поздороваться. Их глаза округлились. Ложки перестали черпать кашу. Узнавание вспыхнуло как лесной пожар — и прокатилось от одного к другому. Даже в черной форме служанки меня было легко узнать — и они, естественно, узнали. Воцарилась тишина.

— Это что? — раздался чей-то голос. — Мои глаза меня обманывают?

— Нет, это леди Шар'Ле!

— Та самая?

— Да, видите, это же она.

— Что она тут делает?

— Ошибка?..

— Разве она не должна быть в темнице?

— Видимо, теперь будет отрабатывать…

— Отлично, давненько у меня были к ней вопросы…

— … за все поплатится…

Моя интуиция вопила, что сейчас что-то будет. Так оно и случилось. Ко мне подошла группа горничных, и одна из них, выступив вперед, произнесла:

— Ты — леди Шар'Ле?

Я не видела смысла увиливать — все равно узнают рано или поздно. Поэтому я встала, оправила фартук — кажется, это уже стало привычкой — и ответила:

— Да, это я.

— Разве ты не под арестом?

— Меня выпустили. Теперь я буду тут работать.

Служанки переглянулись, и, глядя на то, каким предвкушением зажглись их глаза, я поняла еще одну вещь.

Тесса не питала ко мне ненависти. Но помимо нее, во дворце были еще сотни других служанок.

И вот уж они-то точно желали мне только зла.

— Только взгляните, — протянула одна из служанок, высокая, миловидная брюнетка, которая, кажется, была в этой группе главной, — как все обернулось!

Ее слова словно послужили триггером. Служанки обступили меня плотным кольцом. Если поначалу их сдерживало неверие и даже некоторое опасение, то теперь, после слов брюнетки, они поняли, что смогут безнаказанно надо мной измываться.

— Леди Амелия Шар'Ле, — продолжала все та же брюнетка, — дочь маркиза Шар'Ле, которая всегда получала все, что захочет!

Неправда. Не всегда. Амелию удочерили, когда ей было шесть, и маркиз и в самом деле потакал ее капризам, но так было не всегда.

— Купалась в роскоши, богатых нарядах, носила изысканные украшения, спала до самого обеда, раскатывала в каретах по спектаклям и творила невесть что — и теперь вдруг тут!

Я молчала. Мне было страшно, но я стояла спокойно и ровно, молчаливо глядя в глаза зачинщицы. И последнее, кажется, жутко выводило ее из себя.

— Чего вылупилась? — разозлилась она. — Думаешь, раз ты дочь маркиза, то тебе все сойдет с рук? Ошибаешься! Твоя семейка уже от тебя отказалась, а значит, тебе никто не поможет! Папочка больше не прибежит к тебе на помощь, и все твои любовнички тоже разбежались, как только тебе вынесли приговор!

Любовнички. Чего-чего, а любовников у Амелии не было. Я сделала ее роковой красоткой и злодейкой, но мужчинами она манипулировала исключительно флиртом. Впрочем, сейчас от этого знания мне отнюдь не легче, потому что чем больше брюнетка говорила, тем больше заводилась сама:

— Запомни, мерзавка, никто из нас не даст тебе спокойной жизни. С этого момента я сделаю все, чтобы ты прочно усвоила, где твое новое место!

И прежде, чем я успела хоть как-то отреагировать, она взяла со стола мою же миску с кашей и опрокинула ее прямо на меня. Я нелепо хлопала глазами и смотрела, как пшеничное варево расползается по моему белоснежному переднику. Словно этого было мало, брюнетка с силой толкнула меня в плечо. Не удержавшись, я упала на каменный пол, ударившись локтем. От моментально прострелившей боли у меня тут же потемнело в глазах. Никто не пришел ко мне на помощь. Когда темнота в глазах развеялась, я увидела, что мои обидчицы уходят, но повара и кухари смотрят на меня с не меньшим презрением, чем только что ушедшие горничные. Прикусив губу и прижав к себе ноющую руку, я встала. До ужаса хотелось плакать, но я сдержалась. Вместо этого, опустив взгляд, я вышла из кухни. Передо мной расступались, точно я прокаженная, но сейчас мне было это только на руку. Беспрепятственно покинув помещение, я по памяти вернулась обратно в покои Джеймса, больше не обращая внимания ни на стражу, ни на роскошное убранство.

Оказавшись, наконец, в покоях, я закрыла дверь, спряталась за кровать — и разрыдалась. Все напряжение, страх, обида и недоумение, которые копились с того самого момента, как я открыла глаза в темнице, вырвались наружу и затопили меня с головой. За что? За что меня так наказывают? Только за это, что я сама придумала этот мир? За то, что я — его автор? Неужели я действительно виновата в том, что написала этот роман?

— Ты что, плачешь?

Вздрогнув, я подняла голову. Тесса — а это была она — смотрела на меня так, как будто на голове у меня вырос рог: с удивлением, изумлением и даже ужасом.

— А что, — ответила я дрожащим голосом, — я не могу даже плакать?

— Ты же Амелия Шар'Ле! — воскликнула она. — Та самая бессердечная леди Шар'Ле, которая может исхлестать свою прислугу за то, что ей не погладили ленты для волос!

Мои глаза округлились:

— Ч-что?

— А еще ты однажды уволила бедную служанку просто из-за того, что тебе не понравилось, что она так громко дышит! У бедняжки был насморк, но ты не отпустила ее лечиться, а потом сама же и разозлилась, потому что из-за того, что она шмыгала носом, ты потеряла аппетит. Ты уволила ее, а потом громко жаловалась, что из-за нее не можешь больше есть клубничные пирожные, потому что стоит тебе теперь взглянуть на пирожное, и у тебе в ушах звучит сопение той несчастной!

Когда это такое было?! Да что вообще происходит?

— И ты, — продолжала Тесса, — сейчас сидишь и ревешь из-за того, что тебя обидела Мелисса? Вместо того, чтобы как обычно отхлестать ее по щекам или потаскать ее по всей кухне за волосы? Ты точно та мерзавка Шар'Ле, про которую рассказывают в столице?

— Но я не помню такого! — воскликнула я.

— Не помнишь? — растерялась Тесса. — Как так?

— Я не помню, — с жаром подтвердила я, — я знаю, что я… была нехорошей, но я не помню тех вещей, про которые ты мне только что сказала!

Потому что их не было в моем романе! Там не было ни клубничных пирожных, ни неглаженных лент, ни исхлестанных щек!

— А что ты помнишь? — спросила Тесса, присаживаясь рядом.

— Я, — я замялась, — я помню, что я дразнила