Имя им - свобода - Катерина Дэй
И когда последний человек, калека-садовник, приходивший не с просьбой, а сказать, что его одноглазое сердце принадлежит этому дому, — закрыл за собой дверь, Мира откинулась в кресле и устало вздохнула, глядя на Тэрвина.
Он сидел напротив, за исписанным краем стола. Усталый, в растрёпанном воротнике, седой, но глаза его лучились так, что освещали половину кабинета.
— Вы за весь день во рту и крошки не держали, моя госпожа, — пожурил он. — Ни бульона, ни хлеба. Так недолго и умереть от усердия, а на могиле напишут: «Умерла на службе дома Эстара», и никто не поверит, потому что не было в Веларии госпожи, которая умерла бы от голода при полном погребе.
Мира засмеялась устало, но искренне. Потом посмотрела на него и сказала то, что носила в себе уже давно:
— Мира. Зови меня Мирой, Тэрвин.
Он качнул головой медленно, как качают, отказываясь от слишком дорогого подарка.
— Не могу.
— Можешь. Я разрешаю.
— Не в этом дело, госпожа. — Он сложил руки на столе, и пальцы старого писца переплелись так, будто молились. — Для меня вы госпожа не по титулу. По сердцу старика, который уйдёт в могилу счастливым.
— Тэрвин… — Мира помолчала. А потом спросила то, что иногда спрашивают у людей только под вечер, когда день оставил двери открытыми: — Почему у тебя нет семьи? Жены? Детей?
Тэрвин не ответил сразу.
Сначала он встал, подошёл к окну, поправил занавеску, хотя занавеска не нуждалась в поправке. Посмотрел в темнеющий сад. Потом вернулся, сел и ссутулился так, что Мира впервые увидела его не распорядителем, не управляющим, не Тэрвином с пером и печатью, а просто старым человеком, у которого внутри есть комната, куда никто не заходил десятилетиями.
— Вам я могу открыться, — сказал он тихо. — Именно вам, Мира. Потому что о ней я не говорил никому за сорок лет.
Мира замерла.
— О ком?
— О госпоже Лиарре. — Он произнёс имя так, как произносят имя, которое выучено давно и произнесено вслух впервые: осторожно, проверяя, не рассыплется ли. — Хозяйке этого дома. Матери Мираэллы Эстара.
И он заговорил.
— Я пришёл в этот дом молодым писцом еще при Дарроне Эстара. С перепачканными чернилами пальцами и с самой лучшей в мире надеждой: хорошо сосчитать и меня заметят. Она заметила раньше, чем я сосчитал. Госпожа Лиарра была женщиной тихой, образованной, много читала. И она разговаривала с рабами не как с вещами, а как с людьми. Помнила всех по именам. Брак её с Сариэном Эстара был политическим, — продолжил он, глядя в стол. — Все это знали: два старших Дома хотели срастись ещё крепче. Но не смейтесь над «политическим» — их брак был спокойным, а спокойствие, Мира, тоже бывает любовью. Она любила его по-своему, тихо, как любят дом, в котором родились дети. А я…
Он замолчал. Молчал долго. Так долго, что за окном успел простучать шаг сторожа, обходившего двор.
— Я любил её издали, — сказал он наконец. — Всю жизнь. Не показывал ни разу, ни единым взглядом. Разве что бумагу держал ровнее, когда она входила в кабинет. Может быть, она догадывалась. Она была умная, слишком умная, чтобы не догадаться. Но она никогда не дала мне ни малейшего повода надеяться. Ни словом, ни взглядом, ни тем, как называла меня. Всегда — «Тэрвин». Как будто она заранее огородила свою доброту стеной, чтобы я не смог принять её за то, чем она не была. — Он поднял глаза, и в них была не тоска, а усталость человека, который много лет носил камень и выучился не спотыкаться. — И я ей благодарен за это. По-настоящему. Она была чиста. И я остался чист.
— Что с ней случилось? — тихо спросила Мира. Она знала ответ. Она знала из прочитанного в талмуде о фамильном древе Эстаров, со слов Неллы, но теперь ей нужен был не ответ. Нужен был рассказ.
— Здоровье у неё всегда было слабое. А когда умер господин Сариэн она будто погасла. Мираэлла была совсем юной, и дом остался на госпоже, но она держалась, потому что было ради кого держаться. Я всё видел. Как она выпрямляла спину по утрам, когда никто не смотрел. Как учила дочь стихам и счету, а вечером лежала лицом к стене. Как отказывалась от лекарей, потому что лекарям надо платить, а платежи шли на приданое дочери. — Он сжал губы. — Через год после его смерти она не встала. Говорили от лихорадки. Говорили много чего. А я знал точнее всех: она умерла от горя. Просто в Веларии не придумали болезнь с таким названием, потому что никто не хочет платить лекарям за то, что нельзя вылечить.
Он замолчал. Потом добавил совсем тихо:
— Я горевал вместе с ней. А потом — по ней. Это разные вещи, госпожа. Первое — когда человек умирает, а второе — когда понимаешь, что любил и не сказал. Второе длится дольше.
В кабинете было тихо. Свечи оплывали, и на столе, между стопками бумаг «сделать» и «найти», лежал тонкий слой застывшего воска, как застывшая слеза, которой некуда было упасть.
— И ты никогда… так и не пытался создать семью? — спросила Мира. — Не искал?
— Не было желания привести в этот дом женщину, — ответил Тэрвин просто, — где правила Мираэлла. Так и остался. Старый управляющий при хорошем доме. Уверяю вас, есть судьбы похуже: я знал, что люблю, я видел её каждый день тридцать лет и хоронил её с горем, которое считал для себя честью. Многим не везёт так, как мне.
Мира встала. Обошла стол. Обняла его — старого, седого, пахнущего чернилами и сургучом, — и он неловко, как человек, не обнимавшийся тридцать лет, поднял руки и похлопал её по спине.
— Мне жаль, Тэрвин, — сказала она ему в плечо. — Жаль, что не было у тебя счастья. Ты достоин его больше, чем многие, у кого оно было.
— Не жалейте меня, госпожа. — Он отстранил её за плечи, посмотрел, и глаза его блестели, но голос был ровным. — Я прожил жизнь при доме, где хозяйка разговаривала с рабами