Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Тогда и я скажу, — Мира села обратно, выпрямила спину. — С завтрашнего дня ты не «старый управляющий при доме». Ты — человек, который знает этот дом лучше меня. И у тебя ещё есть время на счастье, Тэрвин. Дом Эстара не обязан умирать одиноким, и я это только что объявила законом.
Он посмотрел на неё долго. А потом улыбнулся всей своей старой, измятой жизнью и поднялся.
— Хорошо. Как скажете. — Он взял со стола подсвечник, погасил одну свечу и, уходя, обернулся в дверях. — А теперь моя госпожа — ужинать. Дом, который не кормит свою хозяйку, не переживёт ни одного Совета, вот увидите.
Мира рассмеялась по-настоящему, в голос, и пошла за ним в столовую, где пахло хлебом, яблоками и вечером.
А за ужином, она и рассказала о своей новой идее Тэрвину, Энджилу и Заргу. И то, что недалеко сидел Мальк Миру не смутило, пусть тоже слышит.
— Я не буду торговать вином так, как торговали раньше, — голос её звучал ровно, но в нём чувствовалось то, что называют по-разному, а слышат одинаково: человек знает, что идёт правильной дорогой. — Я хочу нового. У меня есть идеи. Я хочу найти стеклодувов настоящих мастеров, не ремесленников, а художников стекла и делать свою тару. Бутылки с печатью дома Эстара. Не бочки с надписью краской, у которых со временем выцветает и имя, и совесть торговца, а красивые этикетки, стекло, которое хочется держать в руках даже после того, как вино выпито.
Она обвела стол взглядом и продолжала, и с каждым словом фразы складывались, как складывается хороший короб:
— И продавать я хочу не только бочками и бутылками одного вида. Бутылки хочу разных форм и даже цвет стекла. И ещё — наборами. Праздничными. Три бутылки в коробе из светлого дерева, между ними — сухоцветы, которые держат аромат и память. На свадьбу — один набор. На рождение ребёнка — другой. На поминки — третий, особый, с полынью и тишиной. Имя праздника — на таре. И человек, который дарит такой набор, дарит уже не вино. Он дарит праздник, который кто-то собрал для него заранее с любовью. Разве не за это платят охотнее всего?
Стало тихо. Но тишина эта была не пустой, она была наполненной: все смотрели на неё, приоткрыв рот, и в глазах у каждого что-то переворачивалось, как переворачивается страница. Тэрвин смотрел в свой блокнот и Мира видела, как в его глазах уже идут счёты: быстрые, лихорадочные, с нулями на концах, растущими, как пожар.
И Мальк вэн Аррэн медленно поставил бокал.
— Продолжайте, госпожа Эстара, — сказал он.
И в голосе его в первый раз за все три дня не было ни приговора, ни льда. Был интерес. Настоящий, живой голод ума.
— Я слушаю. Знаете ли, редко услышишь человека, который думает не о том, как продать, а о том, что он продаёт.
И он слушал. До конца. Не перебивая, не усмехаясь, а потом задавал вопросы.
И Мира отвечала. Спокойно, с цифрами и расчётом, без единой лишней фразы. И он кивал. А Зарг смотрел то на отца, то на неё и видел то, чего не видел никто: как за длинным столом, при свете свечей, умирает приговор. И рождается что-то другое — ещё безымянное, ещё хрупкое, но уже живое.
— У вас получится, госпожа Эстара, — сказал Мальк. — У людей, которые думают о том, что они продают, получается всегда. Другой вопрос удастся ли вам остаться той, кто думает, когда цена вырастет. На этом ломаются все.
— Знаю, — сказала Мира. — Но я не собираюсь ломаться.
— Так говорят все. — И он чуть усмехнулся. Усмешка была короткой, сухой, настоящей. — И тем не менее жду ваш первый набор. Пришлёте нам.
Он повернулся, кивнул стражам, и они — шесть теней в чёрном — последовали за ним к гостевым покоям. Только когда за ними закрылась дверь, Тэрвин, наклонившись к Мире, тихо, чуть запинаясь, произнёс:
— Фабрику по стеклу держит… у него самые лучшие стеклодувы во всей Веларии… — Тэрвин понизил голос, будто имя было опасным, как острая кромка. — Варанг.
Мира слегка поморщилась.
— Ну начнём с того, что Варанг в первую очередь торговец, — сказала она, ставя пустой бокал на стол. — И у него чуйка на товары, приносящие прибыль. От этого и будем отталкиваться.
— Он захочет высокий процент, — мрачно предупредил Тэрвин.
— Ничего. Поторгуемся. — Уголок её рта дрогнул. — Он заинтересуется и захочет инвестироваться в мои проекты. Так что меня не обманет.
— Не забывайте, что мы должны ему «голос» на Совете, — напомнил Тэрвин совсем уж тихо.
— Тэрвин, — Мира вздохнула, и в этом вздохе поместилась вся усталость трёх дней, — давай сейчас не будем вспоминать про этого ящера. При одном упоминании имени Варанга у меня портится настроение.
Тэрвин прикрыл блокнот и улыбнулся так, как улыбаются только старые люди, которые слышали в жизни всё, но в этот вечер согласны посмеяться.
— Тогда оставим ящера в его норе.
Они ещё некоторое время обсуждали её идею с вином. Подключился Энджил, где он осторожно заметил, что халландцы умеют делать вещь, которой не умеет никто в Веларии: плести плотные корзины для стекла, так что бутылка в дороге не разобьётся, и это само по себе товар для наборов. Зарг добавил своё: сурамарские купцы, сказал он, бросаются на всё, что можно подарить на празднике, что они очень любят праздники и не очень любят думать, что дарить; набор решает за них обе задачи сразу. — Спрос будет, — закончил он, — и не только в Веларии.
Мира слушала, кивала, запоминала и чувствовала, как под кожей разгорается то самое торговое тепло, которое она не спутала бы теперь ни с чем.
А потом она покинула мужчин и решительно направилась к отцу Зарга.
Малька вэн Аррэна она нашла у казарм. Он стоял и смотрел на воинов так, как смотрит инспектор на солдат: снаружи — спокойно, внутри — уже написал три доклада.
— Почтенный Мальк.
Он повернул голову. Медленно. Как поворачиваются люди, которые по опыту знают: если к ним подходят