Муж стирал мне память. Жена орка по договору - Лилия Тимолаева

— Этот договор. Грейр. Твоя попытка выйти из нашего брака через орочий род.

Ортан нахмурился.

— Я никогда не заключал с ней договора.

— С вами — нет.

Я смотрела на мужа и едва понимала смысл его слов.

— Леонард...

Он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучало не раздражение, не власть и даже не страх потерять контроль. Там была усталость человека, который слишком долго ждал момента, от которого хотел убежать.

— Агния, ты уже делала это раньше. Просто ты опять не помнишь.

— Что именно я уже делала? — спросила я.

Леонард не ответил сразу. Он стоял в нескольких шагах от меня, сохраняя расстояние, которое сам же обещал не сокращать, и впервые за семь лет мне казалось, что мы разговариваем не как супруги. Между нами лежал договор с золотым знаком Грейров, за спиной Ортана ожидал страж, а возле стола замерла Харса, всё ещё державшая в руках футляр с родовой печатью. Леонард видел всё это и, похоже, понимал, что привычного разговора наедине сегодня не будет.

— Два года назад ты искала способ воспользоваться орочьим правом, — произнёс он наконец. — Ты узнала, что вступление в признанный род может разорвать человеческие семейные обязательства, и решила, что это выход.

Я вспомнила собственную уверенность несколько часов назад, когда шла по улице и перебирала варианты. Мысль о брачном договоре показалась мне тогда неожиданной, почти отчаянной, а теперь Леонард утверждал, что я уже приходила к тому же решению.

— К кому я обращалась?

— До договора дело не дошло.

— Это не ответ.

— Ты собиралась встретиться с представителем западного орочьего дома. Я узнал об этом раньше, чем встреча состоялась.

Ортан, до сих пор молча наблюдавший за ним, слегка нахмурился.

— Откуда?

Леонард посмотрел на него.

— Вы полагаете, я обязан отчитываться перед вами о событиях двухлетней давности?

— Вы сами вошли сюда и объявили, что моя жена уже пыталась воспользоваться тем же законом. Теперь либо объясняйте полностью, либо прекращайте разговор.

Слова «моя жена» задели меня неожиданно. В них не было собственнической интонации, которой я начала бояться в любом подобном выражении. Ортан обозначал правовое положение, возникшее несколько минут назад, и всё же мне понадобилось усилие, чтобы не посмотреть на него.

Леонард заметил мою реакцию. Его лицо оставалось спокойным, но я слишком хорошо знала мужа, чтобы не увидеть, как напряглась линия рта.

— Тогда она ещё не дошла до представительства, — сказал он. — Я приехал к ней раньше.

— И после этого она забыла, что собиралась заключить договор? — спросил Ортан.

Леонард перевёл взгляд на меня.

— После этого Агния вспомнила, почему всё началось.

— Неправда.

Я произнесла это сразу, хотя никаких доказательств у меня не было. Внутри поднялось знакомое раздражение, то самое, которое всегда появлялось, когда Леонард рассказывал мне мою собственную жизнь так уверенно, что спорить становилось трудно.

Однако сегодня он не стал поправлять меня или доказывать свою правоту.

— Ты уверена?

— Я уверена, что сейчас не помню ничего из того, о чём ты рассказываешь. Поэтому не смей подавать это как окончательную истину.

Леонард едва заметно кивнул.

— Справедливо.

Его спокойствие раздражало сильнее, чем спор.

Я ожидала, что он будет требовать, обвинять, убеждать меня немедленно вернуться домой. Вместо этого Леонард говорил мягко и смотрел так, как смотрел много лет назад, когда я после смерти тёти не могла заставить себя разобрать её вещи. Тогда он несколько дней не задавал вопросов и просто находился рядом, пока я сама не заговорила.

Теперь то же терпение пугало.

— Ты сказал, что хотел сохранить мне жизнь, — напомнила я. — Объясни.

Леонард опустил глаза на договор.

— Не здесь.

— Здесь.

— Агния, это касается того, что произошло задолго до нынешних событий. Я не хочу обсуждать это перед посторонними.

— Посторонним ты называешь человека, с которым я только что заключила брачный договор?

По его лицу прошла тень.

— Я называю посторонним человека, которого ты знаешь несколько дней переговоров и несколько сегодняшних часов.

— А тебя я знаю семь лет и теперь не могу поручиться даже за то, что помню эти семь лет правильно.

Эти слова попали в цель. Леонард отвернулся, впервые за весь разговор позволив себе показать боль открыто.

Мне стало горько от того, что я всё ещё реагировала на неё. Какая-то часть меня немедленно захотела смягчить фразу, хотя другая уже понимала: возможно, именно эта привычка заставляла меня отступать раньше.

Ортан не вмешивался. Он не спрашивал, почему я колеблюсь, не напоминал о договоре и не пытался встать рядом, изображая защитника. Его присутствие ощущалось постоянным, но выбор разговаривать с Леонардом оставался моим.

— Хорошо, — сказал Леонард, снова повернувшись ко мне. — Тогда здесь.

Он медленно расстегнул внутренний карман сюртука.

Орочий страж сразу напрягся, однако Леонард остановил движение и посмотрел на Ортана.

— Там бумаги.

— Доставайте.

Я ожидала увидеть какой-нибудь официальный документ, подтверждение из старого дома Кроссов или очередное свидетельство о зеркале. Вместо этого Леонард вынул небольшой конверт, потемневший по краям от времени.

Я узнала бумагу ещё до того, как он протянул её.

Такими листами мы пользовались в первые годы брака. Денег тогда было мало, и я покупала дешёвую писчую бумагу у старика возле южного рынка. Она была шероховатой, с маленькими тёмными вкраплениями, а однажды я купила сразу несколько пачек, потому что торговец собирался закрывать лавку.

Леонард положил конверт на край стола.

— Ты написала это через полтора года после нашей свадьбы.

Я не прикоснулась.

— Откуда оно у тебя?

— Ты отдала его мне сама.

— И хранил все эти годы?

— Да.

— Почему?

Он посмотрел на меня.

— Потому что ты попросила сохранить.

Слова были простыми. В них не содержалось ничего угрожающего, но мне захотелось отойти от стола.

Леонард понял и не стал подталкивать письмо ближе.

— Прочитай, когда захочешь.

— Я хочу сейчас.

Я взяла конверт.

На лицевой стороне стояло его имя.

Леонарду.

Почерк был мой, но другой, более молодой. Буквы крупнее, нажим сильнее, а заглавная «Л» в его имени украшена длинной линией, которую я перестала выводить много лет назад. Когда-то Эмма смеялась, что по моим письмам мужу можно определять настроение: чем сильнее я была влюблена, тем больше завитков появлялось вокруг его имени.

На этом конверте их было два.

Я ненавидела их.

Не потому, что сомневалась в почерке, а потому, что женщина, написавшая эти два глупых завитка, явно любила адресата.

— Открой, — попросил Леонард.

— Не торопи меня.

— Я не тороплю.

Пальцы плохо слушались.