Затмение; Год 1666 – Части 2, 3 - Нора Ольвич

Чуткая ко всему происходящему виконтесса Иннес уже несколько раз собиралась помочь чересчур возбуждённой пожилой Донне отправиться в её покои. Но успех от недавнего светского мероприятия вскружил маркизе голову. И она, не останавливаясь, расхваливала парфюм, что прислал Торризи и цветы, что стоят в главной гостиной, и многочисленные подарки от благородных синьор.

— Ах, какой успех, я уверена, что в Рождество некоторые из присутствующих дам будут под защитой родов своих мужей. Как всё это романтично. Я будто вновь молода и также прекрасна, как когда-то.

Вечер тянулся невообразимо долго. Решив гостью расположить в покоях, которые когда-то занимал Раймонд д' Фуркево, что соединялись с моими одной гостиной, я ждала. Вкусный ужин и чашечка шоколада, сладости и разговоры ни о чём.

Мадонна! Как мало времени на всё.

Как я мечтала остаться с ней наедине и как испугалась этого, в момент, когда всё же желаемое произошло. Как я боялась ошибиться! Её глаза словно умоляли:

«— спроси у меня кто Я»!

«— я не смогу, боясь услышать ваш ответ».

«— я сойду с ума от этих мыслей, увиденного и услышанного сейчас. Спроси»!

Не знала, что делать, считая секунды времени, что выделила нам Судьба.

Понимала, что решать всё равно что-то нужно, что девушка может уйти глубоко в себя, оказавшись вне стен монастыря. Приняв решение посетить наше имение, видно было, что она очень нервничает.

Оговаривая условие, что всегда может вернуться, делала над собой усилие, покидая надёжные монастырские стены. Даже сейчас послушница, отчего — то вздрагивала от шорохов и шагов служащих в коридоре, и сжав пальцы одной руки сильно сдавливала их, видно желая доказать самой себе, что она не спит.

— Синьорина, я могу пригласить вас в свои покои?

— Да, ваша светлость.

Зайдя в будуар встав возле портрета Армана, смотрела будто со стороны на происходящее. Как я понимала её. Как я помнила своё безумие за толстыми серыми стенами строения в Шотландии, повторяя про себя бесконечное, что никому нельзя доверять.

— Синьорина Элена, вы действительно ничего не помните?

Какая звенящая тишина в ответ. Как спросить главное?

— Синьора графиня, вы хотите спросить у меня что-то конкретное?

Она не откроется словам, просто побоится, что её признают безумной, побоится Ордена чего угодно. Девушка сдержано, молча наблюдала за мной.

— Подождите меня, пожалуйста, возле портрета этого достойного синьора, я скоро вас позову.

Зайдя в гардеробную, я достала в потаённом месте одной из сумок губную помаду двадцать первого века, очень известного и любимого мною бренда, открыв её, написала имя на зеркале, в которое ещё несколько часов назад ловила своё отражение. Имя, которое носила когда-то, которым звал меня любимый.

« Angelique (Анжелик)»

Закрыв помаду, поставила её на маленький столик.

Я давала нам шанс. Она или узнает этот предмет и поймёт, что стоит на столике и как этим воспользоваться, и принимая условия моей игры, напишет нечто в ответ.

Или погостив у богатой меценатки через некоторое время, уедет в монастырь, имея в кармане мои письменные заверения о приличной годовой стипендии на всё время, что она будет находиться в монастыре.

«— даже если она такая, как и я, это будет её право, её выбор».

Подошла неслышно со спины к своей гостье, наблюдая, как, нахмурив брови, она рассматривает портрет Армана. Несмотря на неё более, боясь повлиять на что-то, взяв за руку, завела в следующую комнату.

То, что произошло после, сложно описать словами, я поняла, что в монастыре эта Душа научилась рыдать беззвучно. Она верно боялась всего. Смотрела на меня не отрываясь, слёзы текли, не переставая грудь судорожно сжимали ищущие поддержки ладони, но ни звука не вырвалось из искусанных губ. Ни звука!

Сколько же страдания было в этих глазах. Как она смотрела!

И только спустя время, нужное чтобы, девушка пришла в себя, на зеркале дрожащая рука писала, помадой, что она открыла самостоятельно:

«Jea nne (Жанна)»

— О Всевышний, за что это нам!

Упав перед ней на колени обняв за ноги, утопая в тёмной шерсти юбки послушницы монастыря, я рыдала в голос, не боясь быть услышанной. Изливала накопленное, боясь расцепить руки, боясь потерять её навечно. Сознание не принимало её своей матушкой. Нет. Она была моей частичкой, моим продолжением, частью меня, моей жизнью и дыханием навек.

— Не оставляй меня, прошу. Не уезжай в монастырь, зная, что ты есть я жить не смогу в этом мире. Я разрушу всё, что создала! Умоляю.

— Нет душа моя, никогда я не покину тебя.

Наши объятия, мы не могли разорвать их, спрятавшись от всего мира за полог кровати, на которой когда-то спала Каталина, слушали рассказы друг друга.

— Я не знала, как жить, для чего жить. Без семьи, без всех, без мужа и детей в чужом времени.

— У тебя был муж в будущем и дети?

— Не было, я долго училась, у меня не было отношений с мужчинами. Консерватория и длительная болезнь бабушки, отнимали всё моё время. Воспоминания, они хлынули безудержной волной, как только я пришла в себя в лекарской келье монастыря. Я сходила с ума, боясь их словно безумия. Раймонд, зачем я здесь без него?

Её рассказ потряс меня, а мой — её. Нам ночи было мало.

Простая, молоденькая учительница музыки из столицы Дальневосточного округа, приехав с отчётного концерта своих учениц домой и, услышав у соседей шум и детский плач, решила в очередной раз забрать Алёшку к себе, благо всего-то надо было открыть калитку и ступить на ухоженную дорожку чужого коттеджа.

«— наверное, новая няня не справляется, а Анастасия Викторовна снова в городе задержалась».

Накинув лёгкий плед, шла, зная, что ребёнок вероятно, будет как всегда голодным и неодетым.

— Они, знаешь, недавно только заехали, а так всё строили и строили, верно стараясь в разы перестроить наши простые, ещё прошлого века кирпичные дома на окраине города. Непонятные и непостижимые для меня. Говорят, сменили недавно фамилию. Стали все Демидовыми, представляешь? Вроде при деньгах, большие люди, а ребёнок без присмотра вечно, вот и няня последняя сбежала с сумками куда глаза глядят.

Сжав ладошками голову, она смотрела на меня глазами, полными ужаса.

— Там было всё в крови, и громкие шаги на втором этаже они шли к лестнице, кто-то должен был спуститься и найти меня. И Алёша, он больше уже не плакал. Ужас, он сковал меня,