Молчание нимфы и мечты орка - Лина Ровак

Король молчал.

— Ты не можешь заставить её доверять, — сказал Грун — Но ты можешь перестать делать то, что разрушает доверие. Для начала научись стучать.

Шаман поклонился и ушёл, оставив короля одного.

А Гор'тах стоял, прислонившись к стене, и смотрел в темноту. Его разбитые руки болели. Кровь капала на камень. Но эта боль была ничем по сравнению с той, что он увидел в её глазах.

Она боялась его.

И впервые в жизни Король орков понял, что это не победа.

Это поражение.

Ночью Лиара не спала.

Она сидела в том же углу уже не дрожа, но всё ещё обхватив колени руками. Звёздная карта на полу была размазана: когда она метнулась к стене, то задела уголь ногой, и теперь созвездия превратились в бесформенные чёрные пятна. Она смотрела на эти пятна и чувствовала себя такой же размазанной.

Почему? Почему она так испугалась?

Он ничего не сделал. Просто вошёл. Просто посмотрел. А она рассыпалась, как сухой лист под ногой.

Потому что она устала. Потому что две недели притворяться сильной, это слишком. Потому что он застал её врасплох, без маски, без защиты. Она рисовала звёзды, свои звёзды, свой единственный кусочек дома. И когда он вошёл, ей показалось, что он вторгся даже в это. В последнее, что у неё было.

Но больше всего её мучило другое.

Она видела его лицо. В тот момент, когда он стоял на пороге и смотрел на неё, сжавшуюся в углу, она видела его лицо. И на этом лице не было ни гнева, ни торжества, ни жестокости.

На нём была боль.

Настоящая, непритворная боль. Как будто это он был загнан в угол, как будто это его мир рушился. Его глаза потухли. Его плечи опустились. И когда он тихо вышел тихо, почти бесшумно, это было не бегство. Это было отступление. Отступление того, кто понял, что проиграл.

Что проиграл он?

Или она?

Лиара закрыла глаза и прижалась лбом к коленям. Ей было холодно. Ей было одиноко. Ей было страшно не за себя, а за то странное, непонятное, что росло между ней и огромным орком с разбитыми руками.

Она слышала, как он бил стену в коридоре. Слышала каждый удар. И каждый удар отдавался в её груди тупой, ноющей болью.

Что же с нами будет?

Вопрос остался без ответа. Звёзды за окном молчали. Замок спал. И только где-то в глубине восточной башни тихо плакала нимфа. Беззвучно, чтобы никто не услышал.

Утром в дверь постучали.

Лиара, сидевшая на подоконнике с книгой, вздрогнула и подняла голову. Стук был странным. Не грубым, не требовательным, не властным. Три удара, потом пауза. Ещё три. В этом ритме было что-то почти ритуальное, словно стучавший репетировал этот жест много раз перед тем, как решиться.

Она не ответила, по привычке, да и незачем было. Дверь всё равно откроют. Так было всегда: засов лязгал, и на пороге возникал либо угрюмый слуга с подносом, либо Гарра с корзиной трав, либо, чаще всего, сам Король, заполняющий собой пространство так, словно оно принадлежало ему по праву рождения.

Но прошла минута. Другая. Засов не двигался.

Вместо этого стук повторился.

— Можно войти? — раздался голос короля.

Приглушённый толстой дверью, он звучал почти неузнаваемо. Исчезла командирская хрипотца. Исчез металл. Осталось что-то другое. Что-то, чему Лиара не сразу нашла определение.

Неуверенность.

Король орков, Сокрушитель Кланов, Владыка Гор, спрашивал у неё разрешения войти. У своей пленницы. У существа, которое весило втрое меньше его и не могло причинить ему вреда.

Она не ответила, язык не поворачивался. Но что-то внутри неё дрогнуло. Не доверие, до него было ещё далеко. Но удивление. Глубокое, почти болезненное удивление, от которого перехватывало дыхание.

Засов лязгнул медленно, словно король давал ей время приготовиться. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось его лицо. Без короны. Без церемониального оружия. Без привычной маски суровости, которая, казалось, была высечена на его чертах самой природой.

Он выглядел плохо. Очень плохо.

Под глазами залегли глубокие тёмные круги, почти чёрные, какие бывают только после многих бессонных ночей. Щетина на подбородке и щеках была длиннее обычного, придавая ему дикий, почти звериный вид. Волосы, всегда собранные в тугой хвост, сейчас падали на плечи спутанными прядями. Даже шрамы на его лице, казалось, стали глубже и резче. Словно сама кожа помнила о чём-то, что не давало ему спать.

Лиара смотрела на него и вспоминала вчерашний вечер. Свой позорный страх. Своё бегство в угол. Его лицо в тот момент. Потрясённое, растерянное, словно он получил удар, которого не ждал. И глухие и ритмичные звуки, что доносились из коридора после того, как он вышел. Она не сразу поняла, что это было. А когда поняла, то по телу пробежала дрожь.

Он бил стену. Кулаками. Долго. До крови.

Теперь она видела доказательство. Его руки были перевязаны грубо и неумело, словно он делал это сам, не прибегая к помощи лекарей. Сквозь серую ткань бинтов проступали тёмные пятна. Кровь. Его кровь. Пролитая не в битве с врагом, а в коридоре собственного замка из-за неё.

Из-за того, что она испугалась. Из-за того, что она забилась в угол.

Осознание этого было странным, горьким и сладким одновременно. Она, пленница, беззащитная и бесправная, заставила короля орков страдать. Не магией. Не оружием. Просто своим страхом. Просто тем, что показала ему правду, которую он, кажется, не хотел видеть.

— Я не войду, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно шёл не из горла, а откуда-то из глубины груди — Просто хотел сказать. Я был не прав.

Лиара моргнула. Ей показалось, что она ослышалась.

— Вчера, — продолжал он, и каждое слово, казалось, причиняло ему почти физическую боль — Я вошёл без стука. Без предупреждения. Как… — он запнулся, подбирая слово — Как хозяин. Как будто ты вещь. Как будто твои покои не твои, а мои. Я не имел права.

Он замолчал, глядя куда-то в пол. Его пальцы, что могли сжимать боевой топор, нервно теребили край перевязки.

— Я не умею делать иначе, — признался он, и в этих словах было больше уязвимости, чем в любом признании, которое Лиара когда-либо слышала — Меня не учили стучать. Меня не учили спрашивать. Мой отец говорил: «Король не спрашивает. Король приказывает. Если ты спрашиваешь, то значит ты слаб». — он горько усмехнулся — Я двадцать лет доказывал, что я не слаб. И вот