Имя им - свобода - Катерина Дэй
Потом он отстранился. Его лоб всё ещё касался её лба, дыхание — её губ. И в этой пелене тепла Мира вдруг почувствовала, как её накрывает стыд не за поцелуй, а за то, что она молчит.
— Зарг, — её голос был хриплым от слёз и ветра. — Мне нужно сказать. Сейчас. Не дома.
Его глаза сузились. Он не двинулся, но она почувствовала, как всё его тело перестало дышать, словно бы он замер перед ударом.
— Притязание… — она заставила себя не отвести взгляд. Это было почти физически больно: смотреть ему в глаза и произносить это. — Его больше нет. Оно продано. Три дня назад.
Тишина.
— Кому? — ровно. Слишком ровно. Так он дышал в седле.
— Варангу.
Она ждала взрыва. Ярости. Гнева. Она знала, каким бывает его голос, когда он бьёт словами. Но ни одной эмоции. И она увидела, что происходит с ним: ничего. И это было страшнее любого крика. Лицо застыло, как вода, по которой прошёл мороз, только в глазах, в самой глубине, что-то рушилось. Беззвучно, как рушится лёд ночью, когда никто не слышит.
— Зарг…
Он опустил на неё взгляд. Медленно. И посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание. Смотрел долго. Изучающе. Как смотрят на мир, который успел измениться, пока ты был занят другим. А потом уголок его рта дрогнул. Не улыбка, а движение мышцы, которое только притворялось улыбкой.
— Мира, — он произнёс её имя с той интонацией, которой раньше не было: не пренебрежительно, не насмешливо. Так произносят то, что дорого. — Поехали домой.
Его руки ещё мгновение держали её лицо, и Мира видела, как он заставляет их разжаться, палец за пальцем, будто отдирает их от себя силой, а потом они упали на поводья, и взгляд его ушёл вперёд, на дорогу.
Он пустил коня в скачку так же решительно, как осадил. Ветер снова рванул навстречу, и Мира, качнувшаяся назад, вцепилась в луку. На этот раз не от отчаяния. От нового. От того, что случилось посреди дороги и чего она теперь не могла ни отменить, ни объяснить, ни назвать.
Они летели до самого дома Эстара.
И не сказали друг другу ни слова.
***
Конь под ними хрипел, тяжело втягивая воздух, когда они наконец въехали в ворота. Он остановился, всхрапнул, закивал головой, будто сам не верил, что путь завершён, а они всё ещё не двигались — ни она, ни он. Секунду. Вторую. Третью. Время будто застыло, растянувшись в тонкую, звенящую паузу, где не нужно было ни слов, ни оправданий, только это общее, выстраданное молчание.
Потом Зарг спрыгнул на землю. Прыжок вышел не таким лёгким, не таким безупречным, как утром: в нём проступила усталость, которую до сих пор он прятал за ровной осанкой и твёрдым взглядом. Он бережно спустил с коня Миру и на миг задержал руки на её талии, словно боялся, что, отпустив, увидит, как она пошатнётся. Мира почувствовала это лёгкое, почти незаметное напряжение в его пальцах и сердце дрогнуло, сжалось и тут же забилось быстрее, будто только сейчас, в этой тишине, оно вспомнило, что ещё умеет чувствовать.
Они остались стоять рядом, глядя на дом, и между ними повисло что-то большее, чем просто усталость пути: невысказанное понимание, что впереди не отдых, а новые испытания.
Конюхи, едва завидев всадников, бросились навстречу: распахнули ворота шире, подхватили поводья, стараясь не мешать, но быть полезными. На ступенях у парадного входа стоял Тэрвин. По одному его лицу Мира поняла: «с приездом» ей никто не скажет. В его взгляде была только тяжесть, накопленная за эти дни, и тихая, упрямая забота, которую он никогда не называл заботой.
Он оглядел её бледную, с тёмными провалами под глазами, с запавшими щеками, будто сама тень легла на её черты, и брови его сошлись к переносице в строгую, знакомую линию. Мира невольно втянула воздух, словно хотела собраться, выпрямиться, показать, что она всё ещё госпожа Мираэлла Эстара, а не измученная путница. Но Тэрвин не дал ей этой возможности.
— В купальню, — сказал он, не дожидаясь, пока она заговорит. Голос его звучал твёрдо, как наковальня, и в этой твёрдости пряталась та самая забота, которую Мира привыкла принимать как должное, но сегодня она вдруг обожгла её до слёз.
— Тэрвин…
— Ничего не желаю слушать, госпожа, — перебил он, и в этом резком тоне было столько нежности, что Мира едва не дрогнула. Он покосился на Зарга, и в его лице дрогнуло не осуждение, а старая, почти семейная жалость, будто он видел их обоих насквозь и знал, сколько сил у них осталось. — Вы два дня на ногах, и я видел мёртвых, которые выглядели лучше. Отдыхать. Все дела подождут до вечера.
Мира открыла было рот, чтобы возразить, но тут же закрыла. Спорить с Тэрвином всё равно что спорить с собственной совестью: он всегда прав, и оба это знают. Она только чуть наклонила голову, признавая его правоту, и в этом лёгком движении было больше покорности, чем во всех её приказах.
Нелла уже ждала её в покоях и, как всегда, знала больше, чем ей говорили. Пар в купальне поднимался густой и белый, клубился над водой, словно пытался укутать Миру в мягкое, тёплое облако. Вода была горячей, с травами, от которых по коже шёл тёплый звон, а в голове наступала спасительная пустота, где не было ни планов, ни тревог, ни чужих ожиданий. Мира сидела в этой воде, чувствуя, как напряжение медленно стекает с плеч, и вдруг непроизвольно вдохнула глубже. Расслабилась и чуть не уснула — так сладко, так предательски манила тишина.
Когда она вышла из купальни, в её покоях уже ждал накрытый стол: плотный, сытный обед, будто кто-то заранее знал, что она не захочет есть, и потому поставил всё самое лучшее. Нелла поставила перед ней высокий бокал с тёмным напитком, от которого поднимался горький, терпкий аромат, обещающий вернуть силы.
— Бодрящий напиток, — тихо сказала Нелла, будто извиняясь за эту необходимость.
— Спасибо, Нелла, — прошептала Мира, и в