Имя им - свобода - Катерина Дэй
— Не за что, — ответила Нелла. — Только вы это… в постель-то всё-таки лягте. Хотя бы на полчаса. А то я знаю вас.
Но Мира не легла. Она сделала глоток напитка, и он обжёг её изнутри, рассек туман усталости, придавая миру чёткость и остроту, возвращая ей голос, волю и право распоряжаться. Она поставила бокал на стол, пальцы чуть дрогнули, но взгляд стал твёрже.
— Нелла, найди Тэрвина, Зарга, Энджила и пригласи их в кабинет управляющего.
Нелла лишь глубоко вздохнула, на мгновение прикрыла глаза, будто прося у неба терпения, и тут же бросилась выполнять поручение, потому что знала: когда госпожа так говорит, спорить бесполезно.
Глава 6. Пачки писем и тяжесть правды
Через час Мира стояла в кабинете Тэрвина, и воздух здесь казался гуще, чем в любом другом месте дома, будто он впитал в себя все невысказанные тревоги, все спрятанные страхи, все слова, которые годами не решались произнести.
Зарг застыл у дальней стены — мрачный, тихий, привычно собранный, будто сам воздух рядом с ним становился твёрже. Его глаза встретились с её взглядом на одно мгновение, длиннее, чем нужно, дольше, чем позволяли приличия, дольше, чем следовало бы человеку, который изо всех сил старается не выдать себя. А потом снова ушли к стене, к чему угодно, лишь бы не смотреть на неё так, будто она — огонь, от которого можно обжечься.
Энджил стоял у окна, и свет падал на него косо, будто не решался лечь ровно, словно боялся нарушить эту странную, двоякую тишину, которую он создавал одним своим присутствием. Свободный человек с клеймом и в этом противоречии было что-то, от чего у Миры каждый раз сжималось сердце. Золотистые волосы Энджила как будто светились сами, как светились тогда, на помосте Селестины, когда весь зал затаил дыхание, а она сама, не сдержавшись, прошептала: «Ангел». Он умел вписаться в любой интерьер, стать его естественной частью и в то же время оставаться чужим. Чужим, но не лишним.
Мира поймала себя на том, что смотрит на него дольше, чем позволяет вежливость, и тут же отвела взгляд, будто её застали за чем-то сокровенным. Он не задавал вопросов. Не торопил. Просто смотрел на неё, и Мира понимала: он уже пересчитал всё, что можно пересчитать по её лицу. Разговор с Маркусом. С чем вернулась. Почему под глазами легли тяжёлые тени. Хранитель Слова читал её, как читают клятву: по тону, по жесту, по тому, что не сказано.
Тэрвин стоял за своим креслом, опираясь на спинку, и брови его были сдвинуты в строгую, почти суровую линию. Он смотрел на Миру так, как смотрят на раненого командира, который пришёл отдавать приказы с ломаными рёбрами. Смотрел и не позволял себе ни жалости, ни суеты, только уважение, смешанное с тревогой.
А Мира стояла в середине кабинета в простом домашнем платье, с румянцем после бодрящего напитка на скулах, с тёмными кругами под глазами, выдававшими все бессонные ночи, и с двумя пачками писем в руках. Одна была перевязана чёрной лентой, другая — красной. И эти ленты казались ей сейчас тяжелее любых мечей.
— Слушайте внимательно, — сказала она.
Голос её был тихим. Не от слабости, а от той особой тишины, которая бывает перед бурей. И от этой тихости все трое подались вперёд, будто боялись пропустить хоть слово.
И Мира рассказала о своей встрече с Маркусом Равен. Рассказывала долго, ровно, по шагам, как отчитываются перед штабом: визит, приём, слова. Рассказала о мести Маркуса, о Зарине, о девчонке, которая отравила его мать по приказу дома Варанга. Рассказала о проданном притязании. О том, что Зарг должен проиграть и войти в дом Варанга. О том, как она должна сыграть свою роль.
Она передавала эти слова так же ровно, как передавала всё остальное. Но взгляд её при этом, против воли, снова и снова уходил к Заргу. Он не изменился в лице. Только желвак на скуле стал медленно белеть, выдавая напряжение, которое он сдерживал железной волей.
— Продолжай, — сказал он ровно.
И Мира поняла: это «продолжай» стоило ему больше, чем любая ярость, которую она ждала. Больше, чем крик, больше, чем удар кулаком по столу. Это было молчание, которое говорило: «Я держу себя в руках».
Потом она перешла к бумагам. Сургуч, печати, две ленты. Три торговых дома Ил Тарре, чьё золото держит казну Варанга, как сваи держат дом над трясиной. Письма Малька вэн Аррэна. Она не пропустила ни одной реплики, которая могла что-то значить, и не добавила ни одной, которой не было.
И наконец — две пачки. Чёрная лента. Красная лента.
Когда она закончила, в кабинете повисла потрясённая тишина такая плотная, что в ней можно было утонуть.
Мира положила бумаги на стол медленно, одну за другой, и звук бумаги о дерево прозвучал в тишине так, словно это был удар молота о наковальню.
Все трое смотрели на письма: Энджил — на пачку, перевязанную чёрной лентой; Зарг — на пачку с красной; Тэрвин — на Миру.
— Чёрная лента, — Мира косилась на пачку, как на змею, готовую ужалить. — Компромат на Варанга. Его сурамарские кредиты. Интриги, которые он плёл годами. Маркус собирал это, как собирают хворост под чужой дом. Красная… — голос её дрогнул, и она сжала пальцы, чтобы унять эту дрожь. — Письма Малька вэн Аррэна. Он писал их Маркусу. О выкупе своих детей.
Она не добавила больше ничего. Не нужно было.
Зарг не пошевелился. Он смотрел на красную ленту и не мог отвести глаз, на бумагах лежало имя отца, которого он не видел три года.
— Мой отец… — начал он и не договорил. Голос сел, будто слова застряли где-то посередине горла.
— Он писал, Зарг, — Мира придвинула пачку к нему, осторожно, будто боялась спугнуть этот миг. — Год за годом. Твой отец не забыл тебя с сестрой. Ни на один день.
Зарг взял верхнее письмо. Открыл — и Мира отвернулась, потому что есть вещи, на которые нельзя смотреть, даже если очень хочется знать, что происходит с человеком. Бумага в его пальцах дрожала тонко, мелко, как дрожит лист под ветром.
Он читал письма одно за другим. Молча. И в этой тишине Мира слышала, как рушится внутри него стена, которую он строил три года. Стена из вины, из стыда, из