Возвращение домой - Велена Князь

— Здравствуйте, — сказала я. — Вы ветеринар?

Гном посмотрел на меня, на Людомира, на Жан-Поля, на парящую под потолком Агафью. Покачал головой.

— Зверя показывай, — сказал он скрипучим голосом. — Нечего время терять!

Я провела его в подвал.

Кокон висел в углу, подсвеченный мягким светом изнутри. Гном подошёл, потрогал, понюхал, приложил ухо.

— Самка, — сказал он свой вердикт. — Девочка.

— Что? — я не поняла. — Какая ещё девочка?

— Пухля — девочка. — Гном повернулся ко мне. — Эта порода чувствует беременность хозяйки. Как только поняла — начала готовиться. Кокон — это не болезнь, а гнездо. Скоро ваш питомец отложит яйцо.

— Яйцо? — переспросил Людомир.

— Яйцо, — подтвердил гном. — Из него вылупится детёныш. Он станет фамильяром вашего ребёнка. Такая у них природа.

Я смотрела на кокон, на пульсирующий свет внутри, силуэт Пухли, который свернулся клубком.

— Она не болеет?

— Здорова, — сказал гном. — И скоро станет мамой.

— А что ей нужно?

— Покой, тепло, поменьше света и подготовьте печенье. Эти зверушки любят печенье.

Я не сдержала улыбку, и по щеке скатилась слеза. Кокон мягко замерцал — словно Пухля подтвердила слова гнома.

Кремний собрал инструменты, похлопал своего механического ослика по шее.

— Через день-два отложит яйцо и вылезет сама. Лучше не трогайте и не мешайте. Природа сама разберётся.

— Спасибо, — сказала я.

Гном кивнул, уселся на ослика, дёрнул за верёвку, и механическое животное, скрипя и дымя, поехало к выходу.

Я осталась у кокона.

— Ты меня слышишь? — сказала я тихо. — Ты скоро станешь мамой.

Я села на пол, прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Пухля была рядом. Я чувствовала её тепло через кокон, и впервые с момента появления этого кокона мне стало спокойно.

Через два дня я спустилась в подвал, как обычно, и увидела, что внешняя оболочка разошлась, а на старом матрасе, свернувшись клубком, лежит Пухля. Слабая и уставшая, а рядом с ней — крошечное золотистое яйцо в фиолетовую крапинку.

— Пухля! — прошептала я.

Она приоткрыла глаза, посмотрела на меня и слабо пискнула.

Я взяла её на руки — она была лёгкой, как пёрышко. Завернула в вязаный плед, который взяла с собой, и осторожно положила рядом с яйцом, чтобы ей было тепло.

— Ты молодец! — сказала я. — Ты справилась!

Пухля заурчала. Слабо, но ровно. Я сидела рядом, смотрела на неё, на яйцо, и чувствовала, как по лицу текут слёзы.

Через час спустился Людомир, молча обнял меня, а потом и мама прибежала, всплеснула руками и позвала остальных обитателей гостиницы. Кто-то принёс молоко, кто-то целую гору печенья, кто-то тёплую грелку. Все радовались за Пухлю и бережно гладили её по мягкой шёрстке.

А вечером, когда все разошлись, я осталась в подвале одна.

Пухля спала, свернувшись клубком вокруг яйца, прикрыв его крылом, и я сидела рядом, прижавшись спиной к стене, смотрела на них и не могла отвести взгляд. И думала о том, как странно устроен мир — как боль сменяется облегчением, как страх уходит, уступая место тихой радости, как буквально из ничего появляется новая жизнь.

И не заметила, как в углу подвала, там, где хранились запасы зерна, воздух дрогнул.

Тонкая нить фиолетового света снова вспыхнула и погасла — но свечение осталось. Оно переползало по стене, как живое, извиваясь и пульсируя, и остановилось у самого потолка, прямо над матрасом, где спала Пухля.

Никто этого не видел.

Никто не знал, что это.

Но оно было там. И оно наблюдало.

С того дня, как Пухля вышла из кокона и отложила яйцо, прошло почти три месяца.

Три месяца спокойной, размеренной жизни, к которой я начала понемногу привыкать. Утром завтрак, потом прогулка по двору, потом дела гостиницы, потом обед, потом отдых, потом ужин, потом сон. Иногда мне казалось, что я существую не в гостинице, а в санатории с очень заботливым, очень въедливым и очень любящим главврачом.

— Пункт сто пятьдесят два, — объявил Людомир за завтраком, листая свой блокнот. — Избегать резких движений.

— Я же просто потянулась, — сказала я.

— Резкое потягивание может вызвать спазм мышц, — ответил он, не поднимая глаз. — Особенно утром, когда организм ещё не проснулся.

Я положила руки на стол и посмотрела на мужа. Он сидел напротив, серьёзный, сосредоточенный, с карандашом за ухом, и выглядел так, будто готовился к экзамену по акушерству и гинекологии. Пухля дремала у него на коленях — она сейчас вообще спала много, восстанавливаясь после кокона. Рядом, в корзинке, которую Лёша сплёл из ивовых прутьев, лежало и пульсировало тёплым светом яйцо.

— Ты издеваешься, — сказала я.

— Я заботливый муж.

— Ты параноик.

— Пункт пятнадцать, — напомнил он, перелистывая страницу. — Не спорить с мужем по вопросам, касающимся здоровья.

Я засмеялась. Пухля приоткрыла один глаз, убедилась, что ничего срочного не происходит, и снова закрыла.

Живот мой стал заметнее.

Не сильно, но уже немного округлился, и теперь некоторые платья застёгивались с трудом. Я ловила на себе взгляды обитателей гостиницы: мама смотрела с умилением, Грумли — с гордостью, Астарот — с опаской, а Агафья — с одобрением.

Однажды вечером, когда мы сидели в холле, Людомир поднял голову от своего блокнота и сказал:

— Через две недели — Праздник Зимнего Солнцестояния.

— И что это? — спросила я.

— Главный праздник в магическом мире, — ответил он. — День, когда все миры замирают, магия становится сильнее, а желания сбываются.

— И что, правда сбываются?

— Говорят, да, — он пожал плечами. — Я никогда не проверял.

— А давай проверим? — сказала я.

Людомир посмотрел на меня поверх блокнота.

— Ты хочешь загадать желание?

— А почему нет? — я погладила живот. — У меня теперь есть о ком просить.

— Хорошо, — сказал Людомир. — Тогда будем готовиться.

Грумли и мама решили, что стол должен быть особенным. Они спорили три дня — о меню, о сервировке, о том, можно ли подавать магические блюда рядом с обычными. В итоге