Пламя - Наталия Джастер

И тогда моя кровь закипала, а пальцы сжимались в кулаки.

Иногда, ворочаясь в постели, мои жадные пальцы тянулись вперед, чтобы схватить мою колючку, вырвать ее из снов и прижать к себе, чтобы я мог сорвать с нее ночную рубашку и забрать то, что принадлежит мне, дать то, чего она хотела, и уничтожить напрочь наш сон. Мои руки искали бы ее веснушчатые плечи, эту восхитительную грудь и влажную складочку ее киски. Мои прикосновения скользили бы к ее чопорному, правильному рту, к набухшему маленькому клитору и острым скулам.

Но вместо этого я хватался лишь за скомканные одеяла, и ко мне возвращался рассудок, а вместе с ним — животная ярость. В такие моменты тишина душила комнату, а от отсутствия ее дыхания у меня начинало незнакомо щипать в глазах.

У нее был совершенно особенный голос всякий раз, когда я вбивался в ее хрупкое тело, — порция характерных стонов, которые могли вырваться из нее лишь благодаря резким толчкам моих бедер. Она издавала такие уникальные пронизывающие звуки, и ровно каждый из них зависел от того, что именно и как я с ней делал: скользил языком по ее пизде, пробивался членом сквозь ее промокшие насквозь стенки или впивался в напрочь искусанные губы, утягивая в глубокий, пробирающий до костей поцелуй.

Теперь я чувствовал их отсутствие как зияющую пропасть, как нечто бездонное.

Естественно.

И все же больнее всего ранили непрошенные воспоминания о ее словах: ее праведные нотации каждый раз, когда она была со мной не согласна, и каждый миг, когда ее голосовые связки напрягались от раздражения или отчаяния из-за моего плохого поведения, колких насмешек или просто потому, что я был той еще неприятной занозой в заднице. Всякий раз, когда она выступала против несправедливости, размахивая словами, или возвышала свой властный голос над переполненным залом, эти воспоминания пронзали меня насквозь.

Клинки резали глубоко, но эта боль была временной.

А вот слова — о, они жили дольше, и их чертовски недооценивали, ведь они заставляли жертв истекать кровью вечно.

Она ушла. Прошло три сраных дня, а ее все еще не было. Тогда я уже не мог отличить утро от ночи. Каждый час, густой и удушливый, растворялся в следующем, и лишь одно удерживало меня на ногах. Лишь один человек давал мне дышать.

Этот человек спал по ту сторону коридора, и как бы мне ни хотелось, я не мог разбудить его глубокой ночью. Сны давались Нику с трудом — подвиг, который я прекрасно понимал, учитывая, как сам метался в собственной постели, бессознательно разрывая одеяла в клочья. Мой сын — наш сын — заслуживал каждой драгоценной минуты сна, которую ему удавалось вырвать.

Тем временем я возьму на себя полуночные страдания за нас двоих и пронесу это бремя.

За дверями покоев Бриар эхо шагов разносилось по гулким залам. Из дальних крыльев и коридоров замка доносилось бряцание доспехов и кольчуг — ночной дозор патрулировал эту крепость словно ястребы, особенно после всего того дерьма, что случилось за последние несколько дней. Все оставались на взводе в ожидании очередной кровавой бани.

Какая жалость, ведь на самом деле каждому придворному стоило бы беспокоиться о том, как бы не столкнуться со мной, потому что в моем присутствии никто не был в безопасности.

Лунный свет струился сквозь стеклянные двери, ведущие на балкон. Вечер покрыл стены спальни глазурью цвета индиго, напоминающим чернила из ее перьев, а эти гребаные простыни все еще хранили ее свежий и терпкий запах.

Мои челюсти сжались; я почти забыл, зачем вообще сюда пришел.

Сунув руку в карман камзола, я извлек оттуда нечто драгоценное. Давным-давно я уже проделывал подобное, только тогда это была лента на ее подушке — полоска ткани, призванная сделать ее мишенью из жестоких побуждений. Но сегодня ночью я предложу кое-что иное.

Сумерки бросили тень на розу, превратив ее декадентский красный в порочный алый цвет. Лепестки сморщились, еще не созрев для того, чтобы раскрыться, а вдоль стебля, словно иглы, проросли аккуратным рядом шипы.

Когда Весна прибыла на Праздник Жнеца, король с королевой привезли дары в знак доброй воли, несмотря на недавние события, связанные с Осенью. Если мой родной Сезон и умел чем-то хвастаться, так это своими природными богатствами, и, в частности, этим самым цветком.

Мои черные ногти мелькнули в темноте, когда я покрутил розу в пальцах. Какая нежность, и какая острота. Тот факт, что и то и другое сосуществовало в одном цветке, было напрочь удивительным открытием — именно такие комбинации я ценил больше всего. Этот бутон при необходимости мог стать надежным оружием.

Или же средством соблазнения, как кое-кто, кого я очень хорошо знал.

Сладкая колючка

Мои губы дрогнули, а свободная рука сжалась в кулак, отчего браслет из красной ленты на запястье натянулся, выдерживая давление. И в самом деле, чтобы разорвать эту нить, потребовалось бы нечто большее, чем простое натяжение.

Возвращаясь к розе: в Весне росли самые сильнодействующие цветы, которых не было ни в одном другом Сезоне, и они обладали собственной двуличной магией, варьирующейся от греховной до злой.

Некоторые сорта роз одурманивали людей до состояния сексуальной ненасытности, что могло быть как пикантной фантазией, так и смертельной опасностью, в зависимости от самообладания человека. В то время как другие обладали защитными свойствами, например, исцеляли разбитые сердца, или же давали еще более мощный эффект.

Принцесса не одобрила бы большинство весенних цветов, пропитанных греховной магией, но к этой прекрасной драгоценности она отнеслась бы иначе, будь она сейчас здесь.

Я положил розу на ее подушку, стараясь, чтобы шипы не прокололи ткань. Как ленты, маски и короны, этот цветок был оружием, ведь каждая из этих реликвий скрывала свою истинную природу, и с каждой из них приходилось считаться.

За балконными дверями над кленовым пастбищем рокотали тучи и ворчал гром. Молния рассекла небо тонким белым ножом, прорезав небосвод, пока над пшеничными полями висел туман, но земля оставалась сухой, как шелуха. Дождя не будет — по крайней мере, не этой ночью.

И хорошо, иначе это прервало бы все веселье.

С медленной решимостью я поднялся, вытянул руку и провел тыльной стороной пальца по стеблю розы, а затем зашипел, когда один из шипов вонзился мне в плоть.

Кровь пошла легко, выступив на поверхности кожи рубиновой каплей. Зачастую жители этого добродетельного королевства забывали о том, насколько изысканной может быть боль — все, кроме