Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

— Что там, дорогой? — певучий, мягкий голос Кардины.

Отец прокашлялся и зачитал, медленно, точно не веря собственным глазам:

— «Дерзкое святотатство в столице. Минувшей ночью из сокровищницы главного храма Истока был похищен ключ от врат Бездны — реликвия первостепенной значимости, хранившаяся за семью печатями с момента заточения повелителя Бездны четыре столетия назад. Святой трибунал ведёт расследование. Все пути из города перекрыты. Настоятель призывает верующих к молитве.»

Он отложил газету на край стола и уставился на неё так, будто напечатанные буквы могли сложиться в другой порядок, если смотреть достаточно долго.

— Немыслимо, — выдохнул он. — Ключ. Из храма. Да кто вообще мог…

У меня застучало в висках.

Я знала, что это будет сегодня. Газету с этим заголовком я видела пять месяцев назад, когда ещё ни о чём не догадывалась и мазала булочку маслом, греясь в родительской любви.

Пять месяцев до того дня, как за мной придут. Но помнить одно. А сидеть за этим столом, слушать, как отец шелестит страницами, и видеть, как Кардина аккуратно откусывает кусочек бисквита — совсем другое.

Сердце колотилось так сильно, что его наверняка было слышно в соседнем квартале. Я опустила ресницы и заставила себя поднести чашку к губам. Чай был горячий. Я даже не почувствовала вкуса.

Я медленно, очень медленно подняла взгляд на мачеху.

Кардина сидела по правую руку от отца, прямая и спокойная, в утреннем платье из серо-голубого шёлка. Волосы заплетены в одну тяжёлую косу и уложены короной.

Она поймала мой взгляд и тепло, ласково улыбнулась.

— Лиссандра, милая, ты совсем ничего не ешь. Повар обидится.

Я улыбнулась в ответ.

Это была, пожалуй, самая вымученная улыбка в моей жизни. Улыбнуться женщине, которая несколько минут назад говорила, что я могу рвать глотку и мне все равно никто не поверит.

Никто не поверит.

Что ж, Кардина. Я буду использовать твое же оружие против тебя самой.

— Простите, — мой голос прозвучал почти ровно. — Я немного устала.

— Ты бледна, — нахмурился отец, опуская газету. — Литар, посмотри на неё. Бледна как полотно.

Литар, посмотри на неё. Он сам был Литар. Граф Литар Ваэль. Он обращался к себе, потому что слишком тревожился. В детстве меня это умиляло.

Сейчас меня это почти сломало.

Я смотрела на него через стол. На его седые виски, на усталые добрые глаза, на тонкие морщины у рта. И во мне поднималось горячая черная волна, похожая и на любовь, и на тошноту в одном флаконе.

Вот сидит мой папа.

Мой папа, который катал меня на плечах. Мой папа, который на суде отвёл глаза и промолчал. Промолчал, когда одного его слова — у неё врождённый дар, она с рождения носит медальон матери — хватило бы, чтобы заронить сомнение.

Не спасти.

Но он промолчал, чтобы сокрыть тот факт, что они с детства скрывали мой дар. Чтобы сохранить свою и жены репутацию, ведь его дочь все равно опустилась до того, что открыла врата Бездны. Несмываемый позор, и добавлять еще и это в свою копилку было уже слишком.

А через три дня у него остановилось сердце, не выдержав горя. Слишком удачно.

Я моргнула.

— Правда, ничего страшного, — сказала я. — Дурной сон. Ночью не выспалась.

— Сон? — Кардина чуть наклонила голову. — Какой сон, милая? Расскажи. Говорят, если рассказать дурной сон до полудня, он не сбудется.

Я видела свои собственные ноги, болтающиеся над досками и твою улыбку за секунду до.

— Не помню, — я пожала плечами. — Уже рассеялся. Какая-то чушь.

— Всё-таки ты бледная, — отец протянул руку через стол и накрыл мои сцепленные пальцы своей тёплой ладонью. — Лисёнок, может, лекаря позвать?

Он не звал меня так уже несколько лет — я подросла, стала девушкой на выданье, и «лисёнок» ушёл вместе с косичками и ободранными коленками.

Услышать это слово сейчас, из его живых уст, когда он уже три недели как мёртв в моей памяти, было… больно.

Горло сжало спазмом.

— Не нужно лекаря, — сказала я. — Мне бы просто подышать. Простите, можно я откланяюсь?

— Конечно, — тут же отозвался отец. — Конечно, иди. Я загляну к тебе перед обедом, хорошо?

— Хорошо, пап.

— Бедная девочка, — вздохнула Кардина. — Давай я пришлю Ирдис с ромашковым отваром?

— Не надо, — ответила я слишком быстро. И тут же поправилась, мягче: — Благодарю вас, не стоит.

Я поднялась. Колени держали. Уже хорошо. Я отодвинула стул и его ножки тихо скрипнули по паркету. Вышла из столовой, не оглядываясь, прошла по коридору, толкнула стеклянную дверь и вышла в сад.

Холодный утренний воздух, с запахом мокрой травы и первых опавших листьев, ударил в лицо. Я сделала десять шагов по дорожке, свернула за живую изгородь, где меня не было видно из окон, прислонилась спиной к холодному камню садовой стены и только тогда позволила себе задышать.

Меня трясло. Руки трясло, колени трясло, челюсть сводило так, что зубы клацали. Я зажала рот ладонью, чтобы не издать ни звука, и стояла, вдыхая через нос, выдыхая через стиснутые пальцы.

Я жива.

Я не понимала, как и почему Бездна меня услышала. Мой дар едва теплился. Не дар даже, а жалкая искра, бледная тень силы, что была у моей матери. Он не мог достучаться до темной мощи. А по словам жрецов Истока, в Бездне и слушать-то некому: за вратами лишь голодная пустота и заточённый в ней монстр.

Монстр, которого якобы выпустила я.

Я тихо, сдавленно рассмеялась в ладонь. Смех вышел кривой.

Врата даже не открывались. Повелитель Бездны гнил в своей темнице уже четыре сотни лет и продолжит гнить. Единственными чудовищами в ту ночь в спальне императора были наёмники герцога — брата Кардины, дяди милого племянничка Каэлума, который теперь сидит на украденном троне и играет в помазанника Истока.

Я отняла ладонь от лица. Медленно, будто боясь, что она исчезнет при прикосновении, подняла руку к горлу.

Пальцы нащупали цепочку. Провели вниз.

Кулон на месте.

Маленький, тяжеленький, тёплый от тела. Темный лунный камень в простой серебряной оправе. Ничего особенного. Ничего, что привлекло бы взгляд.

Я прижала его к ключице и закрыла глаза.

Спасибо, мама. Если бы не ты, меня бы давно сдали в храм Истока, где я провела бы остаток дней, отмаливая свой темный дар, о котором никого не просила.

Вивер Ваэль умерла, дав