Тебе никто не поверит - Майарана Мистеру

После её смерти отец надел ее медальон на меня, чтобы скрыть порочную магию от всего мира.

Я отогнула левый рукав платья. Кружево пошло складкой, обнажая бледное предплечье с тонкой голубой веной под кожей. Чуть выше сгиба была маленькая угольно-чёрная метка в форме неправильного полумесяца.

Единственная в своём роде, ведь ни у кого во всей обозримой родословной такой не было. Когда-то отец сказал, что это, возможно, просто причуда крови и на всякий случай запретил мне показывать её кому бы то ни было, и на том вопрос закрыли.

В прошлой жизни я ненавидела её. Прятала под длинными рукавами, стягивала браслетом, иногда, в отчаянии, пыталась оттереть пемзой, как будто это была грязь, которую можно смыть.

Теперь я смотрела на неё почти с нежностью.

Дар и метка — может быть, и не одно и то же; я никогда не узнаю наверняка, и не у кого теперь спросить. Но именно моя Пустота, маленькая искра на самом дне, едва способная шевельнуть свечу, оказалась всё-таки достаточной, чтобы Бездна сквозь четыре стены и четыреста лет заточения услышала мой крик.

Услышала и усмехнулась.

Я вернула рукав на место и провела языком по пересохшим губам.

Хватит.

Хватит дрожать. Хватит благодарить. Благодарность Бездне я отдам потом.

Сейчас у меня есть задачи.

Первая и главная — Ключ от врат.

Артефакт, которым четыреста лет назад заперли повелителя Бездны. Реликвия, которая по легенде, Кардины и ее брата, попадёт в мои руки, чтобы я выпустила монстра.

Им нужен ключ, который похитили их храма Истока.

А что, если у них его не будет?

Я медленно выдохнула через нос.

Сейчас ключ ещё где-то в городе — у наёмника, у посредника, у самого брата Кардины. Ещё не в её руках. И пока он не попал к ней, у меня есть окно. Узкое, опасное. Но окно.

Без него не будет «прорыва». Без «прорыва» не будет мёртвого императора от руки «чудовища». Без мёртвого императора не будет племянника Кардины на троне. Без племянника на троне не будет ни суда, ни эшафота, ни лицемерного плача перед толпой.

А затем придёт мой черёд. Я разберусь с ней. Отплачу той же монетой: так же методично, как она разрушала меня, притворяясь матерью все эти годы.

Тишина моих покоев обрушилась на плечи спасительным, успокаивающим бархатом, насквозь пропитанным тонким запахом сухой лаванды.

Я плотно закрыла за собой тяжелую дверь, прислонилась к ней лопатками и медленно, словно боясь спугнуть это наваждение, обвела комнату взглядом. Высокий потолок украшала старинная лепнина — по углам расходились лучи Истока, толстые и забавно завитые на концах. В глубоком детстве я звала их Тишем и Уром и каждый вечер шепотом желала им доброй ночи.

В центре стояла широкая кровать под балдахином из бледно-зелёного шёлка, ткань которого чуть выгорела со стороны окна. Рядом возвышался массивный книжный шкаф, забитый сверху донизу: сентиментальные романы, потертые справочники травников и отцовский подарок к моему четырнадцатилетию — толстенный том истории дома Ваэль в тисненом кожаном переплёте, который я до сих пор так и не дочитала.

На прикроватной тумбочке покоился мой самый любимый стеклянный шар с засушенным пушистым одуванчиком внутри. Отец привёз мне эту безделушку из поездки в Силистр, когда мне едва исполнилось одиннадцать.

У самого окна пристроился маленький письменный стол. На нем — изящная чернильница с серебряной крышкой, подставка для перьев и стопка нетронутой, безупречно белой бумаги. А у зеркала лежал перламутровый гребень, забытый мной там ещё вчера. Вернее, нет, не вчера. Шесть долгих месяцев и одну страшную смерть назад.

С трудом проглотив тугой ком в горле, я на мгновение зажмурилась.

Здесь всё было невыносимо родным. Каждый тёмный угол, каждая складка тяжелой занавески, каждая пылинка, беззаботно танцующая в лучах света на подоконнике — всё стояло на своих законных, привычных местах. Ровно так, как и должно стоять в безмятежной комнате семнадцатилетней девушки, которая еще понятия не имеет, какой кошмар ждёт её впереди.

Только эта девушка уже всё знала.

Я осторожно оттолкнулась от двери и медленно прошла вглубь комнаты. Кончики моих пальцев скользили по корешкам непрочитанных книг, по прохладной бронзовой ручке шкафа, по чуть потертой бархатной обивке любимого кресла у камина. Мне было жизненно необходимо снова ощутить, что всё это настоящее. Удостовериться, что дубовые доски пола подо мной вдруг не дрогнут, превращаясь в эшафот, и не провалятся вниз.

Не дрогнули.

Я опустилась в глубокое кресло, плотно сложила дрожащие руки на коленях и судорожно выдохнула, пытаясь унять колотящееся сердце. В повисшей тишине скрипнули дверные петли.

— Госпожа? Я принесла ваши чистые платья.

В покои бесшумной тенью скользнула Деб с охапкой свежего, пахнущего лавандой белья. Невысокая, по-девичьи тоненькая, в безукоризненном тёмно-сером форменном платье с кипенно-белым передником. Волосы скромно убраны в пучок, лишь у виска выбился непокорный светло-русый локон. Лет двадцать, может. Глаза привычно и покорно опущены в пол.

Глядя на нее сейчас, я словно видела совершенно незнакомого человека.

Точнее, внешне я узнавала ее безошибочно. Это была моя личная служанка, Деб. Девушка, которая в моей прошлой жизни три года изо дня в день туго шнуровала мне корсеты, бережно расчёсывала волосы перед сном, приносила горячие завтраки и безмолвно подавала перчатки. Деб, чьи черты лица я тогда толком и не запомнила, потому что — ну зачем знатной аристократке запоминать в лицо обслуживающую её мебель?

Я молча наблюдала, как она проходит к шкафу, открывает створку и невероятно аккуратно расправляет каждое платье на деревянных плечиках. Движения отточенные, плавные, абсолютно бесшумные. Идеальная, образцовая прислуга. Моя мачеха всегда умела грамотно подбирать персонал.

В той, сгоревшей дотла прошлой жизни мы были с ней абсолютно чужими людьми, просто делившими одно пространство. Я не знала о ней ровным счетом ничего. Не знала, как зовут её родителей, из какой она бедной деревни, за какие заслуги её взяли в наш благородный дом. Не знала, мечтает ли она о чём-нибудь, кроме того, чтобы поскорее закончить изматывающую смену и лечь спать. Я её просто не замечала. Слуги — это ведь не люди, это полезные вещи, которые обладают удобной способностью двигаться сами по себе. Именно так нас, юных леди, учили с самых пелёнок.

Но и она меня тоже не видела. Деб шла на любой контакт крайне неохотно, а на мой редкий, случайный