Ты моё проклятие - Анастасия Итрухина
Благодаря телевизору я узнала о многих вещах в этом мире, особенно мне нравилось смотреть новости и познавательные программы. Так я постепенно поняла в каком времени нахожусь и как сильно изменился язык. С дня моего сожжения миновало почти полное тысячетелетие.
Слова стали короткими, речи рваными, не льется говор больше как ручей по камушку. У нас каждая буква смысл имела. Однако грамоте обученных было один два человека на село. Потому радуюсь, что люди учиться могут вот так, даже не вставая с постели. Знания - свет. Как сейчас помню первый день в больнице. И почему больница, а не лечебница? Здесь больно делают, а не лечат что ли? В тот день ко мне в палату вошла женщина в белой одежде.
— Алиса Самойлова, пора пройти обследование, — произнесла она.
Я замерла. В голове пронеслось смутное воспоминание, словно тень — и молчала я преднамеренно.
— Вы меня слышите? — женщина подошла ближе. — Алиса, нам нужно пройти несколько процедур.
Я качнула головой.
— Вы ошиблись. Я не Алиса.
Женщина переглянулась с кем‑то в коридоре. В палату вошёл ещё один человек в белом и с прибором в руках. Он сел рядом, надел мне на руку широкий браслет и тыкнул в маленькую коробочку. Коробочка заревела, зажужжала, и я вздрогнула.
— Не бойтесь, это тонометр. Мы померяем давление, потом — МРТ. Просто полежать внутри аппарата.
Показания дисплея одобряюще мигнули:
— Сто двадцать на восемьдесят. Хоть сейчас в космос, — пробормотал лекарь, будто гордился своей машиной.
— В космос? — с ужасом переспросила я, не зная, что это за космос такой в который они меня спихнуть хотят. Может надоело им меня лечить таку бестолкову.
Без лишних слов меня усадили в кресло на больших колёсах и повезли по длинному коридору. Ходить я сама не могла: ноги были в гипсе, обмотаны тряпками до колен, и каждое движение давалось с трудом. Ощущение, что мои кости затянуты глиной доставляло беспокойство. Стены здесь были гладкие, будто выточенные из одного куска камня, и звуки отражались от них, образуя странный, тугой гул.
Я смотрела через прозрачную преграду на огромную трубу аппарата и не могла ни слова вымолвить.
— Куда вы хотите меня положить? Это же каменный змий! — проревела я.
Медсёстры старались сохранять спокойствие, как будто я говорю на каком‑то своём родном диалекте.
В кабинете с аппаратом становится ещё хуже: меня укладывают на холодный металлический стол и пристёгивают ремнями.
— Это для вашей безопасности, — объяснил врач, когда я начала заметно нервничать.
Когда стол задвинули в трубу, в горле пересохло. Стены словно сжимались, и дыхание стало редким.
— Не могу… выпустите! — закричала я, – Пустите ироды!
Однако они продолжали нажимать кнопки. Магнитный гул напоминал рой пчёл; вибрация била в ребра, как предвестник грозы.
Позже мне рассказали, что следующая процедура называлась КТ. Она оказалась не столь страшной: я лежала, как скоморох на ярмарке в шапочке с верёвочками, недовольная и сердитая. Брать кровь меня пугало сильней всего: эти иглы я никак не могла принять. Мой дед никогда кровопусканием не занимался, называл это «чужим ремеслом», а тут люди без зазрения совести втягивали в иглу кровь человека.
Каждый анализ — новый удар по душе. Я не понимала, как можно доверять этим железкам и трубам, когда раньше лечили травой и молитвою. «Золото не лечит, корень лечит», — проворчал бы дед мой, и я с ним согласна: не та сила в блеске, а в корне да в траве.
К вечеру я окончательно убедилась: попала в иной мир, где всё перевёрнуто. Имя — чужое, тело — чужое, и всякое понятие о привычном быте повёрнуто наизнанку.
Вечером та же женщина в белом принесла поднос с едой; запах был привычен и тёпл, но посуда казалась мне чересчур искусной.
— Покушайте, вам нужно набираться сил, — улыбнулась она и поставила тарелку.
Я с подозрением разглядывала кашу и суп.
— Что это? — указала я на непонятную массу.
— Овсяная каша, — ответила она. — Ешьте, не бойтесь.
Я отодвинула тарелку и взялась за бульон — дед-то говорил: "Хороший бульон — лучше всяких медицин".
В этот момент в дверь постучали. Вошёл Максим; на лице его читалось озабоченное участие.
— Как она себя чувствует? — спросил он у медсестры.
— Вроде неплохо, но есть проблема, — понизила голос сестра. — Кажется, не помнит элементарного.
Максим сел рядом и мягко взял меня за руку.
— Алиса, как вы себя чувствуете? — спросил он.
Имя вошло в мою голову, как чужой ключ, и не подошло к замку. Я уже не была так напугана мужчиной; наоборот, разглядывала его смело: светлые русые волосы, голубые глаза, правильные черты. Не мальчик, а— мужчина в рассвете своих лет, с лёгкими морщинками под глазами.
— У неё полная амнезия, — вбежал в палату врач. — Не помнит даже своего имени.
Максим вздохнул тяжело.
— Что же нам теперь делать?
Они говорили обо мне, будто меня здесь и вовсе не было: как о ребёнке, которого надо опекать. Мне это не нравилось. Словно я действительно недоразумение.
— Нужно быть терпеливыми, — сказал врач. — Постепенно память может вернуться.
Максим снова посмотрел на меня с жалостью. Жалость — удобная вещь, думала я, словно тёплая переносица для льда. Она греет, но не даёт силы.
Вечером, когда палата опустела, я лежала без сна и слушала чужой мир. Они считали меня беспомощной, но внутри горела другая правда: моя душа помнила куда больше. "Не всё то золото, что блестит" — говорила мне внутренняя мудрость. Я посчитала: пока пусть думают, что я слаба. Пусть считают — это пойдёт мне во благо.
На следующее утро Максим пришёл с книгой и фотографиями.
— Я принёс ваши фотографии, — сказал он и разложил снимки на покрывале.
Я смотрела на изображения незнакомой девушки с рыжими волосами и не чувствовала отклика. Эти лица — как чужие маски.
— Не расстраивайтесь, — мягко сказал Максим. — Это займёт время.
Он ушёл, и я осталась с мыслями