Ядовитая принцесса и Лорд Беспорядка - Брайони Харк

Я думаю о его вкусе. Всего лишь кратком вкусе. О соли его кожи, о сладости сахара, оставшейся после неё, и о том, как откликнулось моё тело, раскрывшись каким-то горячим, незнакомым чувством, которого я прежде никогда не испытывала.

И сейчас я могу думать лишь о том, что хочу почувствовать это снова.

Король касается меня так, будто я принадлежу ему.

Рен касается меня так, будто он принадлежит мне.

Эта мысль с такой силой ударяет мне в грудь, что у меня перехватывает дыхание. Я распахиваю дверцы гардероба, слыша, как громко стучит в ушах собственный пульс.

Ночные сорочки, которые я привезла с собой, по-прежнему аккуратно сложены в глубине шкафа, нетронутые с самого моего приезда. Шёлк Тренмера светлый, почти невесомый. Совсем не похожий на тяжёлую парчу, в которую королевские портнихи с первого дня пытаются меня облачить.

Я достаю одну из белых сорочек.

Она настолько тонкая, что сквозь ткань виден силуэт моей ладони. Настолько прозрачная, что под лунным светом, на влажной коже, прилипнет к телу, став почти невидимой.

Я снимаю ночную рубашку и надеваю её.

Прохладный шёлк мягко скользит по коже.

Сверху набрасываю тёмный плащ с капюшоном, плотнее запахиваюсь в него и надеваю мягкие домашние туфли.

В кармане всё ещё лежит цветок аконита, который я сорвала раньше. Его края уже подсохли, но он по-прежнему пахнет своей смертоносной сущностью.

Я касаюсь его.

Мой якорь.

Моё напоминание.

Я — Серавин Морвейн из Тренмера. Дочь яда. В моей крови течёт аконит.

Я бесшумно выскальзываю из своих покоев.

Коридоры тёмные и безмолвные, почти полная луна льёт серебристый свет сквозь высокие окна. Мои шаги в мягких туфлях не издают ни звука на каменном полу. Дыхание ровное. Плащ тянется следом, словно тень, которую я веду за собой в ночь.

За гобеленом в северном крыле скрыта потайная лестница. Она ведёт к двери, выходящей в сад. Я обнаружила её ещё в первую неделю своего пребывания здесь, запомнив, как путь к бегству. Если он когда-нибудь понадобится.

Впереди уже виднеются ворота фруктового сада.

За ними тропинка, петляющая между яблонями к восточной стене.

А дальше — река.

Я вспоминаю прикосновение Рена. Его сорвавшийся, надломленный выдох, когда я уходила. И отчаянно хочу, чтобы именно его прикосновения вытеснили с моей кожи грубые прикосновения короля.

Я думаю — с безрассудным, почти диким желанием, — что не позволю себе сейчас ни о чём задумываться.

Ни о жестокости этого короля. Ни о неопределённости моего будущего. Ни об опасной игре, которую мы с Реном начали.

Не сейчас.

Не тогда, когда я вновь вспоминаю, как сладко сжался низ моего живота в ту секунду, когда Рен облизнул свой большой палец сразу после того, как я попробовала его на вкус.

Мой собственный яд.

Как бы ни была я дочерью Морришан, богини шипов и терпеливой тьмы, я также дочь Нитеры. Желать — значит жить. Хотеть — значит всё ещё иметь что-то в этом мире. И после месяца, за который меня почти опустошили, сам факт, что я всё ещё могу желать, тосковать и испытывать жажду, означает, что я ещё не превратилась в мёртвый сад.

Иногда девушке просто хочется немного яда.

И сегодня ночью… Морришан, прости меня.

Я намерена напиться.

Глава 9

Реник

Я с раздражённым выдохом переворачиваюсь на этой слишком мягкой кровати.

Мята и сахар закончились, так и не помогли мне уснуть. Я не могу перестать думать о Сере в саду. О том, как серебристый лунный свет подчёркивал её прекрасные черты. О том, как она смотрела на меня — дерзко, с опасным блеском в глазах.

Я смотрю в потолок, не в силах выбросить из головы сахар, тающий у неё на языке. То, как её губы приоткрылись для моих пальцев. Как кончик её языка коснулся моего большого пальца, а затем губы сомкнулись вокруг него. И её вкус. Боги… тот короткий, беспощадный миг, когда я ощутил её на своём пальце.

Проклятье… То тепло, с которым она сомкнула губы вокруг моего пальца, словно испытывая меня, оставило меня в таком безумном состоянии, что я до сих пор не могу прийти в себя.

Чёрт.

Я провожу ладонью по лицу. Член стоит, болезненно ноет, отчаянно требуя разрядки.

Боги… О сне можно забыть.

Я поднимаюсь с кровати, натягиваю чёрную тунику и штаны, затем тихо выскальзываю в коридор. Дворец дышит вокруг меня потрескиванием остывающего камня. Где-то вдали мерцает факел в настенном держателе, из глубины коридора доносится храп одного из стражников.

По северному крылу я иду почти не задумываясь — ноги сами помнят дорогу. Из-за восстания многих стражников отправили к границам, поэтому дверь в сад нахожу без всякого труда. Я убеждаю себя, что просто иду за новой мятой для вечернего чая. Что немного прогуляюсь, проветрю голову и вернусь обратно, чтобы снова попытаться уснуть.

Я много чего себе говорю.

И всё это ложь.

Я иду искать её.

Ночной воздух встречает прохладой, когда я выхожу в сад. Луна висит низко над землёй, ещё не совсем полная. Но света достаточно, чтобы превратить окружающий мир в рисунок, выполненный углём. Маленький сад утопает в серебре и чёрных тенях, а фиолетовые цветы снова напоминают мне о ней.

Но её здесь нет.

Я долго стою у края её ряда ядовитых растений, прислушиваясь к тихому шелесту ветра, к собственному пульсу и к той части себя, что нашёптывает ужасные, проклятые мысли.

Река находится сразу за восточной стеной, за фруктовым садом. Я поднимаю взгляд на луну, оценивая её положение.

Она не приглашала меня туда прямо. Но всё же рассказала мне об этом месте. И я не верю, что Серавин Морвейн — женщина, которая легко делится своими тайнами.

Я подхожу к калитке сада и толкаю её.

Ночью фруктовый сад словно превращается в зачарованное царство. Яблони склоняются друг к другу, переплетая ветви высоко над головой. Лунный свет пробивается сквозь листву, рассыпаясь серебристыми пятнами по тропинке. С каждым упрямым шагом меня окутывает запах спелых фруктов, земли и сухой травы. Мои сапоги почти бесшумно ступают по мягкой почве. Привычка, выработанная за годы. Скрытность, въевшаяся мне в кости.

Где-то в ночи кричит птица, пока я иду между деревьями, словно человек, которого тянут вперёд против его воли. Хотя выбора у меня уже нет. Ноги сами несут меня, мне же остаётся лишь следовать за ними.

Услышав