Измена. Беременная жена дракона станет невестой его врага - Виктор Громов

Сибилла вспыхнула, но не отвернулась.

Они смотрели друг на друга, две женщины, которых один вечер развёл по разные стороны позора и вдруг поставил перед одной стеной. Яра не собиралась прощать. Прощение было бы преждевременной роскошью. Но сейчас ей было нужно не прощение.

Ей нужна была сила, которая не будет принадлежать ни Мортану, ни Ноксу, ни Совету.

Сибилла медленно подошла к стене.

— Что я должна сказать?

Варса указала на имя Меллары.

— Своим именем и кровью рода.

Сибилла напряглась.

— Без крови.

Варса посмотрела на неё, потом на Яру.

— Тогда только именем. Дом сегодня и так слишком голоден до правды.

Яра не стала спрашивать, что это значит. Некоторые вопросы лучше оставлять до утра, если ночь и так полна ответов.

Сибилла положила ладонь на обломок обруча.

— Я, Сибилла Орн, признаю при старом Зале брачных клятв: Меллара Орн-Дайр не была предательницей рода Орн.

Камень молчал.

Сибилла закрыла глаза и добавила уже тише:

— Её имя было стёрто по приказу тех, кто боялся свободной искры.

Стена вспыхнула.

Яра отступила на шаг. Нокс поднял руку, но не коснулся её. На камне под именем Меллары проступила новая запись — длинная, неровная, будто её пытались уничтожить так тщательно, что дом собирал фразы из обломков.

“В ночь пересмотра Меллара просила защиты Зала. Её просьба была принята. Но три свидетеля не явились. Вместо них полный круг Совета признал её беглянкой. Ребёнок был изъят из наследной линии и передан под закрытую печать.”

Сибилла зажала рот рукой.

— Нет, — прошептала она. — Нет, этого не было в семейной записи.

Нокс шагнул ближе к стене. Его лицо стало мёртвенно спокойным.

— Закрытая печать, — сказал он.

Яра повернулась к нему.

— Что это значит?

Он не сразу ответил.

— Что ребёнка не обязательно убили.

От этого слова Яра вздрогнула. Нокс заметил и, кажется, пожалел о резкости, но не забрал фразу обратно.

— Закрытая печать прячет имя, происхождение и право. Человек живёт без доступа к своей родовой линии. Для мира он становится никем из тех, кем должен был быть.

Яра снова посмотрела на запись.

Ребёнок Меллары мог выжить.

Мог быть где-то в мире, без имени, без рода, без правды о матери.

И если такое сделали однажды, Совет мог сделать это снова.

С её ребёнком.

Она почувствовала, как ладонь сама легла на живот. Теперь жест уже не был случайным. Это был ответ. Не Совету, не Мортану, не Ноксу. Молчаливое обещание маленькой искре: нет.

Не позволю.

Нокс посмотрел на неё, и в его взгляде не было ни жалости, ни торжества. Только то же обещание, но он не произнёс его вслух. Правильно. Сейчас ей не нужны были мужские клятвы. Ей нужно было собственное.

— Мы найдём эту печать, — сказала она.

— Это может занять больше одной ночи, — ответил Нокс.

— Значит, начнём с этой.

Варса вдруг повернулась к главному входу.

— Ещё кто-то пришёл.

Нокс мгновенно стал собранным.

— Дайры?

— Нет. Одна женщина. Без рода у ворот. Без охраны. Идёт пешком.

Сибилла нервно рассмеялась.

— Ваш старый Зал сегодня решил стать приютом для всех несчастных жён столицы?

Варса посмотрела на неё так, что Сибилла сразу замолчала.

— Не приютом, — сказала смотрительница. — Судом для клятв, которые слишком долго терпели ложь.

Яра направилась к выходу раньше, чем Нокс успел предложить идти первым.

На этот раз он не спорил. Просто пошёл рядом.

Главные двери открылись сами. Холод ночи ворвался в зал вместе с запахом сырого камня и далёкой дороги. У нижних ступеней стояла женщина в простом тёмном плаще. Платье под ним было дорогим, но измятым от долгого пути. Волосы выбились из-под капюшона, лицо казалось бледным до прозрачности, но держалась она прямо — до того момента, пока не увидела Яру.

Тогда женщина поднялась на две ступени, споткнулась и опустилась перед ней на колени.

Нокс резко остановился.

Яра тоже.

— Прошу вас, — сказала женщина.

Голос сорвался, но она заставила себя говорить дальше. В её руках не было оружия, писем или родовых знаков. Только обруч брачной печати на запястье, завязанный тёмной нитью, будто она боялась, что он исчезнет, если отпустит.

— Кто вы? — спросила Яра.

Женщина подняла лицо.

В её глазах было то, что Яра уже видела сегодня в зеркале кареты: страх, который перестал просить разрешения стать силой.

— Леди Талиса Ворн, жена младшего советника столицы. Мою брачную клятву подделали так же, как вашу.

Сибилла, стоявшая позади, резко втянула воздух.

Женщина на коленях протянула к Яре руку с дрожащей печатью.

— Помогите мне — или завтра моего ребёнка заберут.

— Помогите мне — или завтра моего ребёнка заберут.

Женщина на ступенях держала руку протянутой так, будто в её ладони лежала не просьба, а последняя возможность удержать собственную жизнь от чужого решения. Тёмная нить вокруг брачной печати впилась в запястье, но Талиса Ворн, кажется, не замечала этого. Она смотрела только на Яру — не на Нокса, не на Варсу, не на Сибиллу за её спиной, не на пепельных людей у ворот. На Яру.

Так смотрят на дверь, за которой может быть спасение.

И Яра впервые за эту ночь почувствовала, что страшнее быть не пленницей чужой власти, а надеждой для другой женщины, когда сама ещё не знаешь, выдержишь ли до рассвета.

Она стояла на верхней ступени старого Зала брачных клятв, в чужом плаще, с горящей печатью на запястье, с тайной ребёнка под сердцем и с прошлым Меллары Орн-Дайр за спиной. Всего несколько часов назад ей самой не давали выйти из Высокого зала Дайров. Её называли ошибкой. Её пытались убрать из рода. Её ребёнка уже произносили как наследника прежде, чем Яра успела назвать его своим.

А теперь перед ней на коленях стояла женщина, у которой завтра могли отнять то же самое право: быть не приложением к родовой линии, а матерью.

— Встаньте, — сказала Яра.

Талиса не сразу поняла.

— Княгиня…

— Встаньте. Здесь не нужно просить с колен.

Эти слова прозвучали в ночи так просто, что Яра сама удивилась их тяжести. Ступени, арка, холодный воздух, старый камень — всё будто слушало. Даже Нокс, стоявший рядом, не вмешался. Только чуть повернул голову к своим людям у ворот, и те отступили дальше, оставляя женщинам пространство.

Талиса поднялась с трудом. Не от слабости тела — от привычки унижаться там, где решают сильные. Она была выше, чем показалось сначала, с правильными чертами лица и тёмными глазами, в которых усталость