Ты моё проклятие - Анастасия Итрухина

– Алиса удивительная девушка, — произнес он тихо, но микрофоны уловили каждый отзвук. — Я думаю, что-то она ворвалась в мою жизнь, чтобы наполнить её новыми красками.

Он не сказал «да». Он не сказал «нет». Он создал пространство, дверь в ту самую «личную историю», которую придумал Денис. И в этот момент, под ослепительным светом, глядя в его глаза, полные отыгранной, но оттого не менее цепкой нежности, я сама почти поверила в эту сказку.

Ведущая задержала дыхание, а потом сдавленно выдохнула:

–Вот это признание… А правда, что ваша первая встреча чуть не закончилась трагедией? – спросила ведущая и Максим вздрогнул. О таком вопросе мы не договаривались.

– Кто вам сказал такое?! – голос Максима дрогнул, но он вернул самообладание и перевел всё в шутку.

– Они меня спас! – быстро вмешалась я, – Меня... кто-то толкнул под машину, а Максим меня спас и оплатил лечение.

– О-о! – восторженно протянула ведущая, – История знакомства как из любовного романа!

Я опустила глаза, и теплая краска залила щеки. Стыд и восторг, ложь и спасение — все смешалось в одно чувство. Мир снова перевернулся, как и предсказывал Максим. Но на этот раз — в прямом эфире, на глазах у миллионов, под аплодисменты, которые уже гремели в наушниках. Я была уже не обвиняемой знахаркой. Я была загадочной музой, покорившей сердце медиамагната. И эта новая реальность была одновременно страшной и невероятной, ослепительно красивой.

Дальше нам задавали вопросы по поводу новой коллекции. Весь оставшийся час я мило улыбалась, постоянно красней, когда Максим меня хвалил, а на вопросы отвечал он. Когда эфир закончился, Максим подозвал к себе какого-то мужчину и кивнул в сторону ведущей.

– Что ты сказал ему? – не удержалась я от любопытства.

– Надо проверить эту особу и кто заплатил ей за такой неудобный вопрос. – ответил он.

– Тяжело так жить. – вздохнула я.

– Как?

– Ежедневно ожидая удара в спину. – ответила я.

– Но ты же непредашь меня?! – Максим подмигнул, – Мы теперь в одной лодке.

– Конечно не предам! – поспешила его заверить и задрала голову вверх, чтобы посмотреть прямо в глаза.

Он увидел уверенность в моем лице и улыбнулся.

После эфира Максим отвез меня домой. Дверь захлопнулась, отсекая густой запах дорогого автомобиля и самого Максима — этот запах власти, кожи и холодной уверенности. Я прислонилась лбом к прохладной поверхности входной двери. Тишина. Как же хорошо в моей тихой квартирке! В ушах все еще звенело от аплодисментов, которые я слышала только в наушнике.

Платье. Нужно снять это прекрасное, душащее платье. Молния заедала, и я дернула ее с такой силой, что чуть не порвала ткань. Сбросила с себя бело-красный панцирь и натянула своё любимое зелёное из бутика Максима в Сияние, которое я расшила по подолу веточки смородины. Оно пахло мной, травами, домом, простотой. И как не прискорбно было единственным моим приличным нарядом. шкафу у предыдущей хозяйки я нашла ещё много брюк разного цвета и кружевных рубах – но я так в жизни никогда на людях не покажусь.

Унять дрожь в руках никак не получалось. Тело жило своей жизнью — жизнью загнанного зверька, который только что чудом увернулся от хищника и замер в безопасной норе.

Мне нужно было сменить обстановку, чем-то заняться. Возможно выйти на свежий воздух... Не тот, что пропитан ложью в студии. Ведь там даже зрители не настоящие, а приглашённые актёры. Захотелось чего-то искреннего, настоящего...

Я почти бегом поднялась на этаж выше и постучала в знакомую, облупленную дверь.

– Кто там? – донесся из-за двери голос бабы Маши.

– Это я, Алиса.

Щелчок цепочки, скрип, и я увидела ее сияющее, морщинистое лицо.

– Алисочка, родная! Я тебя видела! По телеку! – она захлопала в ладоши, засовывая меня в квартиру, как всегда, словно боялась, что я передумаю заходить. – Красавица ты наша! Прямо как царевна!

Ее квартира обняла меня запахом печеной картошки, сушеным зверобоем и тем особым теплом, которое накапливается в стенах годами. И тут мое сердце, наконец, начало сбавлять бешеный ритм. Но лишь на секунду. Потому что на кухне, за столом, уставленным вареньями, сидел Денис. Мой адвокат. Внук бабы Маши. Он отложил в сторону папку с бумагами и поднял на меня взгляд — не Максимов, не пронзающий и оценивающий, а спокойный, глубокий и внимательный.

– Героиня вернулась с поля битвы, – констатировал он.

– Денис! Как хорошо, что ты здесь, – вырвалось у меня с таким облегчением, что я сама удивилась. Рядом с ним я почувствовала себя как за каменной стеной. С Максимом я тоже была в безопасности, но его присутствие постоянно что-то ворошило внутри меня, и чувствовала себя как собака на сене.

– Где ж ему быть, коли бабушка пироги с капустой поставила, – засуетилась баба Маша, усаживая меня за стол и наливая в граненый стакан крепкого чая. – Садись, садись, рассказывай. Я аж вспотела, как тебя там, под этими лампами-то, жарили… И этот твой, Максим… Красавец, конечно, но взгляд колючий. Не доверяю я таким.

Я улыбнулась, сжимая в ладонях горячий стакан. Ее простота была лучшим бальзамом.

– Все прошло хорошо, бабушка. Справилась.

– Из рассказов бабушки я понял ты ещё тот боец, – сказал Денис, разминая переносицу. – Я запись уже посмотрел. Сработали чисто. Особенно с той историей про спасение. Превратили угрозу в романтическую легенду. Блеск.

В его голосе не было одобрения. Была констатация факта. И от этого стало чуть горько.

– Я не врала, когда говорила про корни, – тихо сказала я, глядя на него. – И про память. Все остальное… да. Театр.

– А мне Алисочка недавно поясницу вправила, – вдруг встряла баба Маша, словно не слыша нашего разговора. – Три дня пластом лежала, «скорая» укол обезболивающий сделала и уехала. Говорят, возраст. А она пришла, ручки свои теплые положила, помассировала, отваром каким-то напоила. Наутро я как огурчик! Вон и Лизавета Петровна с пятого этажа ходить после ее примочек начала, а врачи давно на нее крест поставили – старость, мол. На всех один крест ставят – старость!

Она говорила, а я слушала и чувствовала, как по телу разливается странное,