Души моей палач - Ульяна Соболева

— Вы должны отдыхать...

— Отдыхал три часа. Хватит. — Протягивает руку, касается моей щеки. — Как ты?

И снова эта вспышка. Связь активируется от прикосновения — я чувствую его боль от раны, усталость, облегчение от того, что я жива.

А он чувствует меня. Всю мою слабость, весь страх, всю любовь...

Нет. Он не должен чувствовать любовь.

Но уже поздно. Вижу в его глазах понимание.

— Ты любишь меня, — шепчет он потрясённо. — Боже, ты действительно любишь меня.

— Я... — не знаю, что сказать. Отрицать бесполезно. Он почувствовал.

— Почему? — спрашивает он, и голос ломается. — Почему любишь того, кто причинил тебе столько боли?

— Не знаю, — отвечаю честно. — Может быть, потому что вижу того, кем вы могли бы быть. Или потому что понимаю вашу боль.

— Или потому что ты сошла с ума.

— Возможно.

Он убирает руку, и связь обрывается. Молчит долго, смотрит в окно.

— В лесу, — говорит наконец, — когда ты держала раны... я почувствовал боль. Настоящую, физическую боль.

— Знаю. Простите...

— Не извиняйся. — Поворачивается ко мне. — Знаешь, что это значит? Впервые за двадцать лет я почувствовал боль. И это было... прекрасно.

— Прекрасно? — не понимаю.

— Потому что боль означала, что я жив. Что могу чувствовать не только твои прикосновения, но и всё остальное.

Слёзы жгут глаза.

— Значит, проклятие ломается?

— Не знаю. Но знаю одно — ты изменила меня. Навсегда.

Берёт мою руку, переплетает пальцы с моими. Боль от раны пульсирует через связь, но он не отпускает.

— Когда упал в лесу, — говорит тихо, — думал, что умираю. И единственное, о чём жалел — что не сказал тебе правду.

— Какую правду?

— Что ты мне нужна. Не как служанка, не как развлечение. Нужна как... — запинается, — как воздух. Как причина жить.

Признание. Почти признание в любви.

— Цзюе...

— Не говори ничего. — Наклоняется ближе. — Просто... позволь мне остаться здесь. С тобой. Хотя бы этой ночью.

— Вам нужно лечиться...

— Рядом с тобой я лечусь быстрее.

Не могу отказать. Осторожно сдвигаюсь к стене, освобождая место. Он ложится рядом, и мы лежим на узкой кровати, глядя в потолок.

— Стрела, — говорю я. — Кто выстрелил?

— Не знаю. Но найду.

— Дядя?

— Возможно. Или кто-то из его людей.

— Он хочет вас убить.

— Я знаю.

— Тогда почему не остановите его?

— Потому что он семья. Потому что пока нет доказательств.

— А если следующий раз убьёт?

— Тогда хотя бы умру, зная, что был кому-то нужен.

Мрачная философия. Но искренняя.

Поворачиваюсь к нему, касаюсь его лица. Связь пульсирует между нами — тёплая, живая, настоящая.

— Не говорите о смерти, — шепчу. — Вы только начали жить.

— Благодаря тебе.

— Тогда живите. Ради меня.

Он закрывает глаза, и по щеке скатывается слеза. Первая слеза за двадцать лет.

— Попытаюсь, — шепчет он. — Обещаю попытаться.

Лежим в тишине, держась за руки. За окном луна продолжает свой путь по небу. Где-то далеко дядя плетёт заговоры. Где-то рядом смерть ждёт своего часа.

Но сейчас, в эту минуту, мы живы. Вместе. И связаны сильнее, чем когда-либо.

Кровь соединила нас.

Прикосновения исцелили.

А что будет дальше — покажет судьба.

Эпиграф:血能洗净罪孽，触碰能治愈灵魂，痛苦能唤醒沉睡之心

"Кровь смывает грехи, прикосновение исцеляет душу, боль пробуждает спящее сердце"

Древняя даосская мудрость о трансформации через страдание. Считается, что истинное исцеление приходит не через избегание боли, а через её принятие. Когда два человека разделяют боль и кровь, их души связываются на уровне, который невозможно разорвать даже смертью.

爱是软肋，亦是铠甲。恐惧者将其视为枷锁，勇敢者化其为力量

"Любовь — это уязвимое место и доспехи одновременно. Трус видит в ней оковы, храбрец превращает её в силу"

Покои принца Лэн Цзюе, рассвет

Лэн Цзюе

Просыпаюсь от ощущения её дыхания на своей шее.

Тёплое. Ровное. Живое.

Она спит, прижавшись к моему неповреждённому боку, рука лежит на моей груди — прямо над сердцем. Сквозь тонкую ткань рубашки чувствую каждый изгиб её ладони, каждый миллиметр кожи.

Я чувствую.

Двадцать лет я был статуей. Мраморным изваянием в человеческом обличье. Красивым, холодным, мёртвым. А теперь... теперь каждая клетка моего тела кричит от избытка ощущений.

Её тепло. Её запах — жасмин и что-то ещё, неуловимое, только её. Вес её руки на груди. Щекотание волос на моём плече. Даже боль от раны в боку — острая, пульсирующая,настоящая— кажется даром.

Это прекрасно.

Это ужасно.

За окном небо окрашивается в оттенки розового и золотого — рассвет пробирается сквозь бумажные ширмы, превращая комнату в шкатулку из света и теней. На дворе петухи возвещают о начале нового дня. Где-то далеко слышны голоса слуг, начинающих утреннюю работу.

Дворец просыпается.

А я лежу на узкой постели служанки, держа в объятиях женщину, которая разрушает всё, чем я был.

Что я наделал?

Воспоминания о вчерашней ночи накатывают волной. Моя слабость. Мои слёзы —боги, я плакал!— на её плече. Мои слова: "Ты мне нужна. Как воздух. Как причина жить."

Признание. Я признался в зависимости.

Живот скручивает от стыда. Я — принц лисов, наследник престола, человек, которого боятся при одном упоминании имени. Я никогда не проявлял слабости. Никогда не нуждался ни в ком.

А теперь?

Теперь не могу прожить день без прикосновения этой хрупкой человечки. Теперь её голос — единственная музыка, которую хочу слышать. Теперь её боль режет глубже любого ножа.

Я стал слабым.

Уязвимым.

Жалким.

Она шевелится во сне, и пальцы её сжимаются на моей груди — бессознательный жест владения. Словно даже во сне знает, что я принадлежу ей.

И это правда. Боги проклятые, это правда.

Осторожно высвобождаюсь из её объятий. Она вздыхает, но не просыпается. Ресницы дрожат на бледных щеках. Губы слегка приоткрыты. Прекрасная, беззащитная,опасная.

Встаю, и мир качается. Рана болит — острая, напоминающая боль, но это почти приятно. Напоминание, что я жив. Что она вернула меня к жизни.

Нет. Это ловушка.

Подхожу к окну, смотрю на просыпающийся дворец. Внизу во дворе гвардейцы начинают утреннюю тренировку — четкие движения мечей, отточенные блоки, лица без эмоций. Машины для убийства. Каким должен быть я.

Каким был до неё.

Вспоминаю слова дяди,