Страж крови и тени - Линдсей Спаркс

Я не знала, что случилось с матерью Бастиана, но могла только предположить, что приговор Вериса означал для нее смерть. Как бы я ни хотела спросить, мне нужно было знать, неисследованные узы влекли меня, уводя от сердечной боли.

Я сосредоточилась на другой нити — ледяно-голубой, мерцающей радужным блеском. Связь увлекла меня в глубину, как арктическое течение, и внезапно я стала Эшем — смертным, человеком, стоящим на коленях в тени каменной церкви у свежезасыпанной могилы, отмеченной маленьким деревянным крестом. Я чувствовала вес крошечного резного щита и копья в руках, предназначенных для свирепой маленькой Фрейи, которой никогда не суждено было вырасти достаточно, чтобы услышать у очага саги о щитоносицах⁴. Чума прошла через нашу деревню, как гнев Одина, лишив жизни Ингрид и нашего ребенка в одну и ту же ночь, пока я сидел беспомощно у их постели, сначала молясь древним богам, потом Белому Христу, когда старые хранили молчание. Священник разрешил маленькие деревянные подношения, несмотря на их языческое происхождение, — последняя милость для скорбящего отца. По крайней мере, они ушли вместе, моя милая Ингрид никогда не узнает мира без ее малыша.

Воспоминание сместилось, и я смогла частично высвободиться, отделяя себя от Эша, когда он смотрел, как Тейн бросается через портал на кладбище всего несколько дней назад, жертвуя собой, чтобы спасти нас от оборотня с гранатой. Я чувствовала крик, нарастающий в его груди, душераздирающее отчаяние, когда он рванулся вперед, только чтобы его удержала железная хватка Гэвина. Он не мог снова потерять кого-то, не после веков тщательной охраны своего сердца именно от этой агонии.

У меня перехватило дыхание, когда я поняла. Эш не боялся физической боли или даже смерти — он боялся любить и терять, он боялся беспомощности, цикла, который он пережил сначала как смертный, а затем на протяжении всего своего бессмертного существования. И все же он открывался, все же любил, все же боролся, чтобы защитить свое — сначала Фрейю и Ингрид, потом Тейна, а теперь меня.

Я встретила измученный взгляд Эша, момент совершенного понимания между нами, который подпитал нашу связь, укрепив ее. Но я все еще не закончила.

Я сосредоточилась на другой нити — глубокой, морской зеленой, пульсирующей, как океанские глубины. Узы гудели, и я погрузилась в темноту. Я была Тейном, все еще человеком, работающим в полях под безжалостным солнцем, когда бледная рука выбрала меня из числа других рабов.

— Этот, — сказал женский голос, отточенный и холодный, как зимний иней. — Приведите его в мои покои.

Ночь за ночью — унижение и боль. Хозяйка плантации использовала мое тело для своего удовольствия, обращаясь со мной как с низшим существом. Ее ногти впивались в мою плоть, пуская кровь, будто она клеймила скот. Ее наказание, когда я не оправдывал ее ожиданий, — плеть, голод, изоляция. Беспомощная ярость, которую я глотал, пока она не стала ядом в моих венах.

Воспоминание исказилось, и я отстранилась, наблюдая, как Тейн бежит после убийства своей хозяйки в целях самообороны, вместо того чтобы переживать это самой. Я смотрела, как его поймали, пытали и оставили стоять с веревкой на шее, пока его мучителей вырезали. Я смотрела, как хрупкая женщина пробирается через багровую грязь, огромные тени окружают ее.

— Ты очень красив, — сказала она, ее голос был как песня. — Хочешь жить вечно?

Десятилетия пролетели в одно мгновение — разные королевы, разные хозяева, но то же чувство бессилия, ощущение, что тебя ценят только за то, что может дать твое тело. До Эша. До того, как кто-то посмотрел на Тейна и увидел человека, а не собственность.

Затем Крепость Солнца — бесконечная тьма, голод, возвращение той беспомощной ярости, когда его снова низвели до ресурса, который нужно истощать, тела, которое нужно использовать.

Я ахнула, колени подкосились, когда вес его травмы обрушился на меня.

— Никогда больше, — поклялась я, голос срывался, пока я тянулась к тому месту, где стоял на коленях Тейн. — Никогда. — Обещание вибрировало через нашу связь, укрепляя ее.

Я сосредоточилась на другой нити — кроваво-красной, обожженной по краям. Эта ощущалась древней, выветренной десятилетиями боли, но почему-то неразрывной, как шрам, который отказывался исчезать.

Внезапно я была в голове Ксавьера, но у меня было лучшее представление о том, чего ожидать, и я смогла сохранить некоторую дистанцию между собой и его воспоминанием, наблюдая его прошлое вместо того, чтобы жить им. Я смотрела, как он, мальчик с разбитыми коленями, бежит по коридорам этого самого святилища, темноволосая девочка смеется рядом с ним. Диана — моя мама — сияющая даже в детстве. Я чувствовала яростную потребность защищать, которую он испытывал к ней, как он любил ее, сестру во всех смыслах, кроме крови.

Воспоминание сместилось к подростку Диане, плачущей в его объятиях после того, как ее мать объявила, что скоро ей нужно будет выбрать консортов.

— Я не хочу, — прошептала она, ее слезы пропитывали его рубашку. — Я не хочу быть связанной ни с кем. Я хочу выбрать свой собственный путь.

Противоречивые эмоции Ксавьера — облегчение, что она не хотела его в этом смысле, смешанное со страхом за ее будущее, его решимость стоять рядом с ней, служить ей, независимо от цены для себя. Ибо служение Верховной Королеве требовало полной преданности. Он не мог присоединиться к гарему другой королевы и одновременно служить своей дражайшей подруге.

Затем Диана, теперь старше и коронованная как Верховная Королева, ее глаза тяжелые от знания, когда она говорит ему:

— Я хочу, чтобы ты стал Главным Консортом следующей Верховной Королевы, когда придет время… Когда меня не станет. Пусть это будет твоим последним актом служения мне, мой старый друг.

Шок, честь, замешательство.

— Почему не Гэвин? — спросил он. — Он сильнейший страж. Сильнейший за века. — Таинственная улыбка Дианы, окрашенная печалью. — Потому что ей понадобится твой опыт больше, чем его сила.

Затем десятилетия пыток в Крепости Солнца, с единственным якорем — шаткой связью со мной. Всепоглощающая вина, что он подвел Диану. Страх до глубины костей, что я никогда не исполню судьбу, которую предвидела моя мать, — судьбу, требующую жертв, которые он теперь понимал слишком поздно.

Рыдание вырвалось из моего горла.

— Она знала, — прошептала я, в ужасе от подтверждения. — Она знала, что случится со всеми нами. — Откровение опустошило меня, но наша связь пульсировала обновленным пониманием, разделенным горем о женщине, которая свела нас вместе.

Но я все еще не закончила. Последняя нить звала меня, мерцающая и жидкая, как чистая ртуть. Она