Измена. Беременная жена дракона станет невестой его врага - Виктор Громов

— Будет сделано.

— Южные комнаты открыть для женщин. Без вопросов об именах, пока они сами не назовутся.

Корвин лишь на мгновение посмотрел на Яру, потом поклонился ей.

— Госпожа Зала.

Яра хотела поправить. Не успела. Корвин уже ушёл.

Сибилла смотрела ему вслед с выражением, будто мир снова изменился без её разрешения.

— Госпожа Зала, — повторила она тихо. — Вы быстро получаете новые имена.

— В отличие от вас, я не просила ни одного.

Сибилла вздрогнула, но на этот раз промолчала.

Варса уже доставала из стены ещё одну книгу. Потом третью. Каменные полки, которых раньше не было, открывались одна за другой. На них лежали старые родовые тома, тёмные от времени, с запечатанными корешками и металлическими застёжками.

— Архивы? — спросила Яра.

— То, что Совет не успел забрать после войны, — ответила Варса.

Нокс подошёл к полкам.

— Я думал, они уничтожены.

— Вы много думали о доме, в который не входили, лорд Эррел.

— Он меня не пускал.

— Значит, знал, что вы пришли бы не за тем ключом.

Яра посмотрела на Варсу.

— Почему он открывает это сейчас?

Смотрительница поставила перед ней книгу с пустой обложкой.

— Потому что первая просительница принята. Дом вспомнил порядок.

— Какой порядок?

— Сначала слышат одну. Потом проверяют печать. Потом ищут, кто поставил чужой шов. Потом приходит вторая, потому что первая свеча видна тем, кто думал, что они одни.

Словно в ответ, где-то за внешней аркой раздался стук колёс.

Талиса резко обернулась.

— Это за мной?

Корвин появился в дверях.

— Нет. Ещё две кареты у нижней дороги. Женщины. Одна с пожилой служанкой, другая с мальчиком лет десяти. Просят не впускать их людей следом.

Яра медленно сжала край стола.

Слишком быстро.

Слишком много.

Но разве ложь ждала удобного времени, чтобы множиться? Если старый Зал зажёг свечу услышанной клятвы, свет мог увидеть каждый, кто всю жизнь сидел в темноте и думал, что выхода нет.

— Сколько комнат в южном крыле? — спросила Яра.

Варса ответила сразу:

— Семь открылись. Ещё пять могут, если дом признает нужду.

— Скамьи?

— Достаточно.

— Книги?

— Проснулись не все.

Яра повернулась к Ноксу.

— Мне нужны люди, которые умеют записывать слова точно. Не толковать. Не украшать. Записывать.

Он кивнул.

— У меня есть двое писцов в пограничной канцелярии. Они не служат Совету.

— Вызовите.

— Уже.

Она посмотрела на него.

— Когда вы успели?

— Когда вы принимали Талису.

— Вы были уверены, что я приму?

— Нет. Но если бы вы отказались, я бы отозвал приказ.

Яра чуть прищурилась.

— Вы всё время готовите путь под моё решение?

— Когда могу.

— Зачем?

Нокс посмотрел на неё прямо.

— Потому что решения без пути ломают людей не хуже приказов.

Она не ответила.

Не потому, что нечего было сказать. Потому что в этой фразе оказалось слишком много понимания того, как её ломали три года: не прямой жестокостью, не цепями, а отсутствием пути. Ей оставляли достоинство, но не выход. Титул, но не голос. Комнаты, но не дом.

Старый Зал, Нокс, Варса, Талиса, даже Сибилла со своим обломком чужого обруча — всё это было опасно, зыбко, полно ловушек. Но здесь хотя бы появлялись двери.

Яра повернулась к Корвину.

— Впустите женщин. Без их сопровождающих. Если они боятся назвать имена у ворот, пусть войдут как просительницы без имени до первой свечи.

Корвин поклонился.

— Как прикажете.

Она хотела сказать, что не приказывает. Но это было неправдой.

Впервые за ночь она действительно отдала приказ.

И он был не о том, кого закрыть. А о том, кого впустить.

К рассвету старый Зал уже не был мёртвым.

Он не стал уютным. Уют не приходил так быстро в дом, где стены помнили украденные имена. Но он стал живым. В южном крыле горели свечи услышанных клятв. На скамьях сидели женщины в дорогих платьях и простых плащах, с родовыми перстнями и без них, с лицами, где страх ещё не уступил место надежде, но уже перестал быть единственным выражением. Талиса помогала Варсе разлиновывать страницы в книге разбитых клятв, потому что руки её дрожали меньше, когда они были заняты делом. Пожилая служанка из второй кареты, назвавшаяся Дорой, молча принесла из дорожного сундука чистые полотна для стола и стала протирать пыль с каменных скамей так, будто всю жизнь ждала приказа привести это место в порядок. Женщина с мальчиком сидела в малой комнате и пока не называла имени, но мальчик уже перестал вжиматься в стену и смотрел на пепельные огни с осторожным любопытством.

Сибилла держалась отдельно.

Не пыталась уйти, не предлагала помощь, но и не мешала. Иногда Яра ловила на себе её взгляд: пристальный, раздражённый, почти растерянный. Сибилла, видимо, не могла понять, как женщина, которую вечером унизили при всём Совете, к утру оказалась в центре дома, куда теперь приходили просить защиты. Яра и сама этого не понимала. Просто делала следующий шаг, потому что остановиться значило дать страху право стать хозяином.

Нокс работал иначе.

Он не садился рядом, не говорил утешительных слов, не пытался согреть её плащом или взглядом. Он выставил охрану. Открыл архивы Пепельного края через своих людей. Велел принести дорожные книги, чистые листы, печати нейтрального прохода. Разрешил каждой вошедшей женщине записать имя под защитой Пепельного края, если она не доверяет своему роду. Когда одна из просительниц испуганно спросила, придётся ли ей теперь “служить Эррелу”, он ответил так холодно, что даже Варса одобрительно подняла брови:

— Женщины, которые пришли в этот Зал за голосом, не становятся моей собственностью на выходе.

После этого две свечи зажглись сами.

Яра видела.

И запомнила.

Её собственная усталость становилась странной. Она приходила волнами: то накрывала так, что хотелось сесть прямо на каменный пол и закрыть глаза, то отступала перед очередным голосом, очередной печатью, очередной чужой фразой: “он сказал, что я сама согласилась”, “Совет подтвердил без меня”, “род решил, что ребёнку будет лучше”, “мне велели молчать до пересмотра”.

Эти истории отличались именами, титулами, возрастом детей, богатством домов.

Но шов был один.

Чужая строка в женской клятве.

К середине предрассветного часа Яра уже видела его почти сразу. Не потому, что стала всесильной. Нет. Она ошибалась, спрашивала Варсу, сверяла линии с книгами, иногда не понимала и откладывала запись до свидетелей. Но после печати Талисы в ней словно открылось новое зрение: если клятва звучала не голосом женщины, а голосом рода, брачная печать отзывалась холодным дрожанием под кожей Яры.

Это пугало.

И давало силу.

В очередной раз,