Королева - Елена Александровна Тимофеева
Страшная правда открывалась Гаркане. Нет будущего у такой любви, да и как самой любви быть, когда ты по лезвию ходишь, а тот, в чьих руках жизнь твоя, слаб и слеп в неведении? Он прав, по разные стороны они, и не быть им вместе.
Рона, бедная Рона, на смерть привела в Кронию отряд свой. Они из-за Гарканы погибли. Если бы пришла она вчера, как условились, то все бы теперь были живы. Но она осталась с Инквизитором. А они ждали её у дороги до утра, а встретили гибель свою. Любовь Гарканы погубила их всех. Она виновна в их смерти. И не искупить, не исправить. И непогребёнными останутся их тела, вороны расклюют их, шакалы растащат. Даже после смерти не будет им упокоения. Эта мысль новой болью ударила в истерзанное сердце Гарканы.
– Рона, о, Рона, прости меня! – простонала она. – Простите меня все! Я не хотела! Я не знала! Боги всесильные! Кронос всемогущий! Где ваша справедливость?
Тяжело поднялась она на ноги и побрела по дороге, шатаясь, как слепая. До самого вечера шла, то плача, то стеная, то взывая к богам. Редкие встречные прохожие принимали её за умалишённого парня, спешили обойти стороной. А когда солнце село, последние силы покинули Гаркану. Она сошла с дороги в поле, легла на землю, и тяжёлый сон овладел ею, но даже во сне плакала она, вскрикивала, металась, убегала от солдат.
Холод пробудил странницу. Она встрепенулась во сне, зябко поёжилась, подтянула колени к животу. Но лето уж минуло, земля не грела, не давала тепла на короткую ночь, остывала быстро, из живого в себя тепло вытягивала. Гаркана, не просыпаясь ещё, попробовала согреться, спрятать руки в рукава, свернулась клубочком. Нет. Зябкий, мозглый холод пробрался под камзол, ознобом сотряс тело. Девушка открыла глаза, тяжело поднялась на ноги, наклонилась, растирая их руками, занемевшие, не слушавшиеся её.
Солнце не взошло ещё, утренний туман стелился над землёю, холодным молоком натекал в башмаки, студил ноги. Нужно идти. И Гаркана пошла. Долго шла, пока не поняла, что голодна, слаба и измучена. Тогда села на землю, открыла мешок со съестным, что дал ей Инквизитор, и поела. Потом опять встала и пошла. И полдень минул, пока поняла, что нет ей дороги, некуда идти, к разбойникам в логово не пойдёт, нельзя.
Ведь когда Великому Инквизитору доложат о казнённой банде, искать станет Гаркану. И коль найдет, полонённой приволокут и бросят к ногам Верховного. И опять тайное объяснение, опять коридоры и переходы, опять под покровом ночи уйти и схорониться, опять клятвы и признания. Не хотела того Гаркана.
А значит, сначала. Найти жилище и жить, как умела, как привыкла, отшельницей. Не найдёт её Инквизитор, да и искать не станет. Выпадет снег и заметёт все следы. Зима заморозит память. Другая жизнь у него, совсем ей чуждая.
Гаркана сошла с дороги и углубилась в лес.
Неделю провела она в странствиях, ночевала, где тьма застигнет. Далеко уйти хотела, подальше от людей, жить тем, что лес даст. А зима приближалась, ночи становились всё холоднее, и нужно было выбрать жилище, и хоть как-то подготовиться к зимовке, иначе голодная смерть ожидает Гаркану.
Она решила поселиться у реки, как всякий человек или зверь строит своё жилище вблизи воды. В первый день сложила шалаш и весь вечер удила рыбу, а следующим днём развешивала её для просушки, когда увидела брод через реку. Гаркана пошла по нему, ища отмели, где хоронится крупная рыба, какую можно бы убить острогой. А вышла к острову. Он не виден был с берега. Дно поднималось, и вода скрывала его очертания. Вот где можно схорониться так, что никто не сыщет
Гаркана сразу решила поселиться здесь. А потом набрела на пещеру. А там и постель была, и очаг, и утварь кое-какая, и даже дров немного было припасено. Давно жил кто-то отшельником в пещере, давно ушёл из неё. Вот удача!
Гаркана перенесла в пещеру рыбу и взялась прибирать свой новый дом. Вытрясла и высушила шкуры и войлок, что нашла в пещере, хорошо сохранились, не изъела моль, пропылились только. Перемыла всю посуду, отчистила с песком. Новую постель себе сделала, натаскала сухих еловых веток, травы и листьев.
Теперь оставалось готовиться к зимовке. Ловить и сушить рыбу, на птицу силки ставить, собрать калину и клюкву. Худо будет зимовать без хлеба, но и тут удача не оставила Гаркану. За очагом нашёлся обитый железом ларь с мукой, с полпуда там было. Мука задохлась, потемнела, но была сухой. Гаркана проветрила её на солнце, ссыпала обратно в ларь. Ничего, она привычная, съест из такой муки лепёшку и похвалит.
Там же, за очагом, ящик был, а в нём куски цветной глины, горшочек с прогорклым медвежьим жиром, палочки для письма и листы пергамента. Странные картины были нарисованы на нём: багровые реки под красным солнцем, демоны, резвящиеся в водах тех рек, птицы с человеческими головами, распростёршие крылья над водою. А на одной картине волк был.
Огромный, чёрный, страшный, с вздыбленной на загривке шерстью, оскаленной пастью, красным огнём в глазах. Гаркана, как заворожённая, смотрела в волчьи глаза, холодом охватило её, дрожь пошла по спине, так много ярости было в том рисунке. Кто жил здесь, в пещере? Кто, зачем нарисовал такого страшного волка?
Девушка собрала рисунки, сложила обратно в ящик и убрала его за очаг, подальше. С тем, чтобы месяцами после, в длинные, буранные дни достать и развесить по стенам пещеры, чтобы смотреть на этих демонов и на этого волка и говорить с ними, спасаясь от заполнившего всё вокруг тяжёлого, гнетущего одиночества.
Трудной и долгой была зимовка, но перезимовала Гаркана, дождалась прихода весны. Она рано вступила в свои права, была стремительной, бурной. В одну из ночей тронулся и пошёл по реке лёд. Гаркана выскочила из пещеры, побежала к берегу, долго стояла, смотрела, как тёмная вода крутит серые глыбы льда, швыряя их друг на друга, выбрасывая на сушу. Так же душа её кричала, стенала, билась всю долгую зиму, неслалсь куда-то, не находя приюта.
Подумала об Инквизиторе, и осознала, что вспоминает о нём, как о далёком прошлом, о забытом сне. Всё, что было в её сердце, выгорело, пепел лежал на душе. Казнь её друзей, тяжёлая зимовка, лишения, одиночество в камень одели