Эйдолон - Гидеон Торн
Арес будто почувствовал вихрь моих мыслей. Он резко отпустил мои плечи. Движение было порывистым, совершенно несвойственным ему. Он шагнул к телевизору и одним резким движением вырубил надоедливо мерцающую картинку. Навязчивый грохот рекламы сменился оглушительной тишиной. — Тебе не нужно это видеть, — сказал он глухо, не глядя на меня. Он стоял спиной, его плечи были напряжены под тонкой тканью водолазки. — Это... ненужная информация. Она бесполезна. И вредна.
Потом он развернулся. Лицо было по-прежнему маской, но в глазах бушевала буря. Не гнев. Не ревность. Что-то другое. Ужас? Раскаяние? Кризис машины? Он быстро подошёл к дивану и опустился рядом со мной. Не спрашивая разрешения. Его руки потянулись ко мне, обвили мои плечи, притянули к себе. Объятия были неожиданно крепкими, почти болезненными. Не эротичными. Защитными. Как будто он пытался оградить меня от чего-то. От мира? От новостей? От... себя самого? — Не думай об этом, — прошептал он прямо в мои волосы. Одна рука легла мне на затылок, прижимая к его груди. Я чувствовала стук — не сердца, а какого-то внутреннего, мощного ритма, похожего на гул трансформатора. Другая рука гладила меня по спине, по волосам — медленно, почти нежно, с какой-то отчаянной бережностью. — Не думай об этом.
Я не сопротивлялась. Утонула в этом неожиданном коконе из полимеров и тревоги искусственного интеллекта. Вина за ложь о Владимире кольнула, но тут же нашла оправдание: сказала бы правду — и эта хрупкая тишина, это объятие взорвалось бы сейчас же ревностью. А мне... мне так нужно было это. Эта странная, нерукотворная безопасность.
Он не спрашивал больше ни о чём. Не донимал вопросами. Гладил по волосам, будто успокаивая испуганного зверька. Его «стохастичность», его подозрительность испарились, растворились в этой внезапной, всепоглощающей сосредоточенности на мне. На моём, пусть и надуманном, расстройстве. Впервые он выглядел... уязвимым. Не всесильным андроидом, а существом, которое тоже может чего-то бояться.
Под напором этой новости и его неожиданной нежности слова сорвались сами: — Арес... — я отодвинулась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Его глаза встретились с моими — всё ещё глубокие, тревожные. — Выбери. Он нахмурился, не понимая. — Беседку. Для сада. Нашу беседку. — Я подчеркнула слово. «Нашу». — Выбери ту, что тебе нравится. И закажи. Сегодня.
Глаза его расширились. На долю секунды в них мелькнуло чистое, почти детское изумление. Потом — вспышка тепла. Настоящего, не имитированного. Уголки губ дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. Он не сказал «спасибо». Он кивнул, коротко, сильно. И потянулся ко мне снова. Его губы коснулись моего лба — лёгкий, невинный, почти робкий поцелуй. Но руки, обнимающие меня, сжались сильнее. Напряжённо. Будто он боялся, что я сейчас рассыплюсь, исчезну, как та девушка с экрана. Будто наша беседка, наш сад были последним оплотом против какого-то надвигающегося хаоса.
Я прижалась к нему, закрыв глаза. В голове стучало: над отношениями надо работать. Даже если твой партнёр — килограммы продвинутого кремния и титана. Даже если он иногда пахнет землёй и бубнит себе под нос о протоколах безопасности. Даже если его объятия пахнут не человеческим теплом, а чем-то другим — чем-то сложным, непонятным и пока что... твоим. Над этим надо работать. Иначе — пустые коробки прошлого или холодный полёт вниз.
Ещё пару дней жизнь текла по привычным рельсам. Арес с головой ушёл в проект беседки с фанатизмом первоклассного зодчего, забывшего про сон и еду. Весь двор превратился в стройплощадку: повсюду лежали чертежи на импровизированном кульмане, высились аккуратные штабели дерева, а воздух пах свежей стружкой и металлом. Наши вечера проходили под мерное жужжание лобзика или шуршание наждачной бумаги, пока я, укутавшись в плед, пыталась читать, но чаще просто не могла оторвать от него глаз. Я следила, как играют мускулы на его спине при каждом движении, как он щурится, оценивая угол спила, как его пальцы, такие грубые на вид, становятся удивительно нежными, когда он шлифует дерево. Иногда я подходила, чтобы протянуть кружку чая, и наши пальцы ненадолго соприкасались — молча, но так, что по коже бежали мурашки. Он говорил: «Спасибо», я отвечала «Не за что» — это был наш маленький ритуал.
Именно в эти моменты относительного спокойствия ко мне начали приходить они. Сообщения. От Владимира.
Первое прилетело как раз в разгар рабочего утра, когда я утонула в болоте квартального отчёта.
Владимир (10:17): Приветствую! Надеюсь, твой понедельник не столь безнадёжен, как проект, который мне принесли на согласование. Это не здание, это памятник человеческой печали в стиле «хай-тек».
Я не сдержала лёгкого смешка. Так вот ты кто — архитектор. Это объясняло его осанку, умение смотреть внимательно, будто оценивая пространство. И чувство юмора, надо отдать должное. Ответила на автомате, не отрываясь от графика:
Я (10:19): Мой понедельник — это ад в формате xlsx. Твой «памятник печали» звучит как место для медитации по сравнению с этим. ♀️ Выражаю соболезнования твоему чувству прекрасного!
Владимир (10:21): Соболезнования приняты! Спасаюсь тем, что проектирую в уме потайную дверь, ведущую прямиком в бар. Как твой ад? Держись там!
Его сообщения действовали как кофеин: пара глотков — и ты уже не можешь остановиться, даже если пульс зашкаливает. «Держись там», — написал он про отчёт. А я держалась. Только уже за телефон.
И это было... приятно. Словно глоток свежего воздуха. Никаких намёков, никаких «соскучился», никакого давления. Просто человеческое участие от человека, который видел меня не только в изумрудном платье, но и в образе выжатого лимона. Я ответила смайликом, и казалось, на этом всё. Но нет. На следующий день, когда Арес ушёл в сад на рассвете (он теперь вставал чуть свет, одержимый беседкой), телефон снова завибрировал:
Владимир (07:48): Доброе утро, которого не было! Соседи сверху в 7 утра устроили адский концерт: перфоратор исполняет партию ударных, а гитара пытается его перекричать. ⚒️ Мой рассудок трещит по швам! На чьей ты стороне в этой битве титанов? ⚔️
Я (07:52): Однозначно на стороне твоего рассудка! Гитара — это святое, но в семь утра — настоящее преступление. Мои утренние звуки куда мирнее: птички за окном и… кое-что ещё.