Разрушение - Наталия Джастер
Наши талии размыкались, а затем вбивались друг в друга. Мои ногти впивались в камень, волосы рассыпались по плечам, а грудь подпрыгивала в такт ритму.
Из груди Поэта вырвался хриплый, собственнический звук. Он вращал бедрами, входя и выходя полностью, его темп был змеиным. Ни медленный, ни быстрый, этот мужчина воплощал в себе искусство грубой любви и роскошного секса.
Моя задница прогнулась под его тазом, каждый толчок его толстого члена подталкивал меня все ближе к экстазу. Вскрик подступил к моему горлу. Однако, если я позволю ему вырваться, меня услышит все королевство. Это была набожная страна и этот шум не приняли бы за нечто невинное. Хотя мне хотелось возвыситься над осуждением, я все еще хотела управлять этим миром.
Я все еще хотела заслужить это. Кричать от череды оргазмов было бы неразумно. Хотя это не значило, что я собиралась останавливаться.
Я никогда это не остановлю.
Наша запретная тайна снова увлажнила меня, так же сильно, как и гладкий толчок члена Поэта. Я сжала губы, подавляя звуки, готовые вырваться из меня пушечным ядром и разлететься по всей округе. Но сдерживаться становилось все труднее по мере того, как Поэт точно вбивал в меня свои бедра, его член с щелчком входил и выходил из моего тела. Он был просто слишком опытен, его тело слишком проворно, чтобы я могла сопротивляться намного дольше.
И все же я хотела, чтобы это длилось дольше. Гораздо дольше, глубже, жестче, быстрее.
Моя голова упала на грудь. Я поддалась искушению и принялась вбивать свой зад в выпадающий член Поэта, моя киска гналась за пиком наслаждения.
Шут чувствовал трепет моих стенок так же отчетливо, как и я. — Да, моя принцесса, — подбадривал он сладким тоном. — Угощайся мной.
Сезоны милосердные, и я угощалась. Мои руки и бедра горели от напряжения, и все же я не могла сдержать себя. Я преследовала это чувство, стремилась закончить и оттянуть его. С каждым ударом моих бедер о пах Поэта все больше хрупких криков скапливалось на моем языке.
На одном особенно резком толчке шут зашипел. Его эрекция поднялась выше, задев точку внутри моей киски, от чего электрический разряд пробежал по моему позвоночнику. Наконец, предательский крик вырвался из меня, резкий, но, к счастью, тихий. Звук был такой, словно я порезалась.
Возможно, так оно и было, потому что ничто не могло быть настолько мощным, настолько блаженным. Удовольствие действительно причиняло боль; оно разрезало тебя настежь, заставляло кровоточить, лишало дыхания и разбивало сердце. Но результат и его награда того стоили.
Тихие всхлипы сорвались с моих губ. Я просто ничего не могла с собой поделать, да и зачем мне было это отрицать?
Поэт подтолкнул мои бедра, раздвигая их еще шире. — Шире, сладость. Еще шире.
Поняв команду, я подняла одну ногу и поставила ее на нижний выступ балкона. Это раздвинуло мои складки еще больше и изменило угол. Поэт навис надо мной, накрыл мои руки своими и переплел наши пальцы. Алые ленты, повязанные на наших запястьях, натянулись и потерлись друг о друга.
И вот так он ворвался в меня. Его таз поднимался все выше, и выше, и выше.
Прижавшись к нему, я почувствовала, как мои суставы подкашиваются. Я держалась и позволила ему взять верх, позволила моему шуту обслужить свою принцессу, позволила ему присвоить меня.
И он присвоил меня. Таз Поэта рванулся вперед, ускоряя темп. Его член пронесся сквозь мою киску, головка ударила в ту самую точку, уничтожив остатки моей силы воли. Крошечные разряды пробежали по моим стенкам. Я всхлипнула в закрытый рот, так что этот шум был слышен только нам двоим.
Поэт не вытягивал это из меня насильно. Он знал, почему я изо всех сил старалась сдержать все внутри, даже когда моя киска начала спазмировать короткими всплесками разрядки. Еще не совсем там, но уже недалеко от забвения.
Это была лишь прелюдия. А пока ощущения нарастали, балансируя на грани.
Поэт тоже сдерживался, крякая себе под нос. Эти порочные бедра терлись о мой центр, его эрекция пульсировала во мне. Его лоб уткнулся мне в затылок, и его дыхание слилось с моим, выдохи звучали в такт каждому толчку его бедер.
Он работал во мне, ловко трахал меня. Я принимала все это, вбирая его в себя как добродетель и как порок.
Как слабость и как силу. Как все самое обнаженное и настоящее, что существовало в этой быстротечной, опасной, необыкновенной жизни.
У меня будет моя корона, и у меня будет он, и я буду защищать и то, и другое. Я буду наслаждаться ими, оберегать их.
Никакой другой вариант меня не устроит.
Поэт поднял голову, его подбородок завис над моим плечом. Мы стояли лицом к пейзажу и вбивались друг в друга, наши стоны уносились в воздух. Туман покрывал стены замка, испарина выступила на моей коже, а из моей киски хлестала влага.
Желание дать себе волю боролось с желанием подавить звуки. Несмотря на мое намерение стонать тихо, экстаз, охвативший меня с ног до головы, бросал вызов этим ограничениям. И хотя Поэт старался следовать за мной, прислушиваться к окружению и трахать меня незаметно, его содрогающееся тело испытывало эти границы на прочность еще сильнее.
На самом деле, он почти прорвал их несколько раз, несколькими мощными толчками своих бедер. Головка его члена вбивалась в меня, темп был инстинктивным. Его таз гнался за дикими звуками, которые я издавала. Он охотился за ними с чутьем хищника, выполняя миссию — вырвать каждую октаву, которой я обладала, балансируя на грани того, чтобы разорвать мой голос в клочья. Этот мужчина всегда делал это со мной, и теперь было невозможно остановиться.
Вернее, я сделала это невозможным для него. Каким-то образом это сделала только я.
Мои внутренности гудели с каждым разрядом удовольствия от члена шута. Он говорил мне не двигаться. Он предупреждал меня об этом. И именно поэтому я сделала все наоборот.
Потворствуя своим желаниям, мои пальцы проскользнули между бедер. Дыхание Поэта перехватило, звук показался удушенным. И все же он не остановил меня, так же как не остановил свой член.
Нет, он продолжал двигаться. Как и я.
Нависая позади меня, шут прекрасно видел мои действия. Я опустила руку в ложбинку, скользнула сквозь завитки, покрывающие мои интимные губы, и прижала большой палец к набухшему клитору.
Мы вздохнули. Мой стон был лишь призраком звука. Его — гортанным, мучительным, словно пропущенным через терку.
В качестве эксперимента мои пальцы