Запретная ведьма предводителя драконов - Анна Сил

Связь с Кайреном ощущалась где-то на фоне — не как поводок, тёплый след на коже, который невозможно не замечать. Она не тянула меня за руку. Но напоминала: мы связаны.

Я посмотрела в окно. Снаружи был двор, люди, стража, движение. Замок жил, будто ничего не произошло, словно не было болот, Круга, не было сына, которого у меня забрали.

И вдруг мне пришло в голову то, чего я раньше не позволяла себе сформулировать.

Если связь существует — значит, её создали.

У неё есть правила. Обеты. Трещины.

Я уже хотела сказать служанке, чтобы она ушла. Мне нужна была тишина, чтобы думать. Но вместо этого спросила:

— Где здесь библиотека?

Девушка подняла глаза. На мгновение. Быстро опустила снова.

— Госпоже лучше… — начала она. — После дороги…

— Библиотека, — повторила я.

— Вам приготовят ванну, — произнесла она настойчивее. — И еду. Отдохнуть будет разумнее.

— Отдых не вернет мне сына, — ответила я спокойно. — А книги могут.

Она замерла. Я видела, как у неё внутри идет борьба — приказ против здравого смысла.

— Я провожу, — кивнула она.

Библиотека оказалась дальше, чем я ожидала. Не в парадном крыле. В старой части замка, где потолки ниже, камень темнее, и шаги звучат иначе. Запах пергамента ударил сразу — сухой, пыльный, живой. Здесь было тихо так, будто даже замок шептал осторожнее.

Стеллажи тянулись рядами. На верхних полках лежали свитки. На нижних — книги в темных переплетах. Я провела пальцами по корешкам, читая названия, которые мало что мне говорили. Законы дома. Хроники. Обряды огня. Обряды крови.

Мне нужно было другое. То, что не читают на совете.

Я шла между полок, иногда поднимаясь на носки, иногда заглядывая в тень, будто нужное слово могло прятаться там, как зверь. Служанка держалась позади и молчала, но я чувствовала её присутствие — как напоминание, что даже здесь я не одна.

Я остановилась у высокого стеллажа и потянулась вверх, к свиткам, уложенным плотными рядами. Кончики пальцев задели край пергамента. Что-то сдвинулось.

Сначала — тихий шорох.

Потом — удар.

Свиток сорвался с верхней полки и упал мне прямо на голову.

Я выдохнула сквозь зубы, подняла его и развернула, не успев даже разозлиться.

Пергамент был старым. Плотным. С символами, которые я узнала слишком быстро.

Я прочитала первую строку — и воздух вокруг словно стал тяжелее.

Первые строки были сухими. Не легенда, не молитва — язык, которым пишут отказ, когда не хотят, чтобы кто-то сомневался. Формулы, обороты, пустые слова, за которыми прячут живое. Я пробежала глазами, раздражаясь на стиль, на ровность, на то, как спокойно можно оформить то, что внутри должно было бы выть.

Потом взгляд зацепился за слово: «сын».

Не «дитя», не «плод» — сын. Конкретно. Тяжело.

Я прочитала дальше медленнее.

«…отрекаюсь от притязаний…»

«…передаю под покровительство…»

«…с сохранением права наследования…»

Слова складывались в смысл так же неохотно, как пальцы в кулак. Я перечитала абзац ещё раз, и сердце ударило сильнее — не от эмоции, а от узнавания структуры. Ведьмы тоже так пишут, когда дело касается крови: без украшений, без объяснений. Просто фиксируют, что было сделано. Я помнила такие тексты.

Внизу стояла печать. Не ведьминская. Драконья. Старая, смазанная, но узнаваемая даже без обучения: круг, знак дома, углы, как когти. Я ощутила, как холод поднимается от ступней вверх.

Это не могло быть про кого-то случайного.

Я перевела взгляд выше, выискивая имя ребёнка. Оно было — вписано чётко, почти аккуратно, как если бы тот, кто писал, старался, чтобы рука не дрогнула. Имя я знала. Слишком хорошо, чтобы ошибиться.

Кайрен.

Я на секунду застыла, будто воздух в библиотеке стал гуще. Словно я вдохнула не пыль, а дым.

Дальше я искала имя матери. Оно должно было быть. Любой документ такого рода держится на подписи — иначе это просто бумага. Но внизу, где обычно ставят имя и знак, край пергамента был поврежден. Осталась часть строки, обломок, который ничего не давал. Только намек на буквы, которые можно было прочитать по-разному, если очень захотеть.

Зато выше было другое. Не имя — определение.

«…ведьма болотного рода…»

Я почувствовала, как пальцы сжались на свитке сильнее. Ногти впились в бумагу, и я резко ослабила хватку, боясь порвать. В голове возник образ Кайрена таким, каким он был всегда: прямой, железный, огненный, уверенный в крови и праве. И рядом — слово «ведьма», вписанное в его историю не шёпотом, а документом.

Не как оскорбление. Как факт.

Он сын дракона и ведьмы.

И его мать… неизвестна. Не исчезла, не умерла — просто вырезана. Стерта. Как будто её можно было убрать, не меняя сути.

Мне пришлось сделать вдох, чтобы не потерять равновесие. Не от страха — от того, как быстро мысль нашла другую, не менее острую.

Если однажды мать отказалась от сына ради того, чтобы он получил право… значит, так уже делали. Значит, мир умеет принимать такие сделки. Значит, ребенка можно положить на весы и назвать это порядком.

Я почувствовала, как внутри поднимается тошнота. Не от свитка. От того, как близко это было к моему собственному.

Служанка позади кашлянула негромко, будто напоминала о себе.

— Госпожа… вы ушиблись? — спросила она осторожно. — На вас что-то упало?

Я подняла голову. В её лице не было любопытства — только напряжение человека, который обязан отреагировать и не знает, как правильно.

— Ничего, — ответили я быстро.

Она сделала шаг ближе, и я заметила, как её взгляд скользнул к свитку. Не к тексту — к самому пергаменту, к печати, к тому, как я держала его.

Я сложила листок резко, почти грубо, и прижала к груди на миг — как будто это было не знание, а вещь, которую могут отнять.

— Это старое, — добавила я уже ровнее. — Пыль в глаза попала.

Она кивнула, но не отвела взгляд сразу. Если заметила печать, запомнит. А если запомнит, это дойдет туда, куда не должно.

Я развернулась, будто потеряла интерес, и пошла к выходу. Свиток держала под локтем, как обычную книгу. Сердце билось ровно, но слишком громко для тишины библиотеки.

В коридоре я остановилась на секунду, пока служанка отвернулась к полкам, и спрятала документ под плащ — глубже, ближе к телу.

Обратно я шла быстрее, чем хотела. Замок жил своей жизнью: где-то раздавались шаги стражи, скрипели двери,