Спор на любовь - Рия Адри

Торн вписал.

Я сделала пометку у себя.

Демьян заметил.

— Всё равно не доверяешь.

— С чего бы?

Грубо вышло.

Сухо.

Но не несправедливо.

Он принял и это. По крайней мере, снаружи.

Дальше шли пункты о маршрутах: он не имеет права отслеживать моё местоположение вне рабочих зон; не имеет права вызывать меня через метку; не имеет права подтверждать или отменять мой доступ без письменной причины; обязан присутствовать на чтении Сердца по требованию ректора, но не имеет права требовать встречи сам.

— Последний пункт спорный, — сказал Демьян.

Я отложила перо.

— Почему?

— Если я увижу угрозу раньше ректора, мне нужен способ вызвать тебя.

— Угроза мне или Сердцу?

Слухи здесь рождались быстрее, чем расписания. Я физически чувствовала, как каждое слово сейчас получит свидетелей.

— Иногда это будет одно.

— Тогда уведомляете ректора.

— Это потеря времени.

Он даже не повысил голоса. От этого сказанное ощущалось опаснее, чем если бы он сорвался.

— Это защита от злоупотребления.

— А если время будет стоить жизни?

— Тогда вы снова произнесёте эту фразу и получите всё, что хотите.

Он усмехнулся.

Коротко.

Опасно.

— Думаешь, я этим пользуюсь?

— Да.

Теперь уже без мягкости.

Марьяна замерла рядом.

Ректор посмотрел в окно.

Торн старательно изучал договор.

Демьян наклонился ближе, уперев ладонь в край стола. Между нами оставалась столешница, бумага и все мои аккуратно выписанные условия. Этого было мало. Но всё же больше, чем вчера.

— Тогда слушай внимательно, Вельская, — сказал он тихо. — Я не использовал вестника. Не вписывал карточку. Не отправлял сообщение про пари. Но да, если увижу, что ты идёшь под нож из-за своей границы, я снова выберу жизнь.

— Мою?

— Да.

Свет ламп дрожал на полированном камне. В этом дрожании было столько же нервов, сколько в нас самих.

— Без моего согласия?

— Если будешь молчать и падать — да.

— Тогда я буду стараться не молчать.

— Старайся.

Он говорил грубо.

Но в голосе была не насмешка. Скорее ярость, которой стало тесно внутри. Он не просил прощения за пари. Не оправдывался. Не делал вид, что стал хорошим за одну ночь. Он просто обнажил свою логику до кости: я хочу, чтобы ты жила, и если выбор будет между твоим “нет” и твоей жизнью, я перешагну через “нет”.

Страшная логика.

И честная.

В этом была его опасность. Ложь можно разоблачить. Честную власть над тобой приходится отбивать руками.

— Тогда я внесу ещё один пункт, — сказала я. — Каждое нарушение условий ради спасения жизни подлежит разбору полным советом после устранения угрозы.

— Добавляй.

— Без права ссылаться на родовой маршрут как на оправдание.

Каменные стены отвечали на каждую фразу сухим эхом. От этого разговор казался официальнее и опаснее, чем был несколько секунд назад.

— Добавляй.

— Без права считать спасение основанием для личного долга.

Он замолчал.

Вот здесь.

Наконец-то.

Я подняла глаза.

— Этот пункт самый важный?

Демьян смотрел на меня так, словно между нами вдруг исчезли ректор, Торн, Марьяна, зеркало связи и все печати на столе.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты уже решила, что любая помощь от меня — ловушка.

Демьян стоял слишком спокойно для человека, вокруг которого снова трещали правила. Именно это спокойствие раздражало сильнее всего.

— Вы заключили пари на то, что я сама приму вашу защиту.

— Да.

— Значит, у меня есть основания.

— Есть.

Снова честно.

Больно честно.

Он выпрямился.

— Добавляй.

Торн вписал пункт.

Когда договор был готов, я прочитала его трижды. Потом передала Марьяне. Она прочитала медленнее, останавливаясь на каждой формулировке. Потом кивнула.

— Всё на месте.

— Подписи, — сказал ректор.

Я подписала первой.

Рука дрогнула только раз, когда перо задело край метки на запястье. Демьян поставил подпись следом. Его росчерк лёг рядом с моим. Чёрный и ровный. Слишком близко на бумаге.

Торн скрепил договор печатью.

Кристалл в центре стола вспыхнул.

Временная техническая пара зарегистрирована.

Пауза.

Потом система добавила:

Пункт пари: учебная пара — спорный.

— Спорный? — Марьяна резко подняла голову. — Даже бумага издевается.

Демьян посмотрел на кристалл так, что тот, будь он живым, давно бы извинился.

Ректор сказал:

— Отмена пари. Сейчас.

Демьян снял родовой браслет и положил его на стол. Впервые за всё время я увидела его запястье без тёмного металла. На коже горел родовой ворон, глубокий, будто вырезанный в магическом слое. Красивый знак. Жестокий. Такой подходит людям, которые веками считали удержание формой защиты.

Он приложил два пальца к печати.

— Демьян Ворон отменяет пари, заключённое после прибытия экспериментальной группы, в части Арины Вельской, её защиты, учебной пары, места в общем зале, доступа в башню Ворона и любых действий, связанных с её волей. Ставка признана недействительной.

Печать вспыхнула.

На секунду в воздухе появилась чёрная нить.

Демьян перехватил её магией.

— Ортин, — сказал он.

Дверь открылась.

Касс вошёл без улыбки.

— Да.

— Ты отправлял ночную запись?

— Нет.

Воздух между нами стал острее. Я выпрямилась, возвращая себе ту самую вежливость, которая иногда спасала лучше щита.

— Кто?

Касс посмотрел на ректора, потом на меня.

— Я видел сообщение в общем канале спорящих, но не отправлял. Его подписал Кирсан.

— Ложь, — произнёс Демьян.

— Хотел бы, но нет. Подпись его. Канал мог украсть кто-то другой.

Ректор сразу спросил:

— Доступ к каналу у кого?

Касс перечислил:

— Я, Демьян, Кирсан, Грэй, Лют, ещё двое с боевого стола. После вчерашнего зала — сообщения переслали дальше, но исходный канал наш.

— Грэй и Лют где? — спросил Демьян.

— На полигоне.

Демьян стоял слишком спокойно для человека, вокруг которого снова трещали правила. Именно это спокойствие раздражало сильнее всего.

— Привести.

— Демьян...

— Привести.

Касс вышел сразу.

Я смотрела на браслет на столе.

— Значит, пари было не просто словами.

Демьян надел браслет обратно.

— Был закрытый канал.

— Где обсуждали пункты.

— Да.

Слухи здесь рождались быстрее, чем расписания. Я физически чувствовала, как каждое слово сейчас получит свидетелей.

— Меня.

— Да.

Каждое “да” ложилось тяжёлым камнем.

Я кивнула.

— Благодарю за честность.

Он нахмурился.

— Это звучит хуже оскорбления.

— Хорошо.

— Вельская.

Где-то в коридоре зазвенели шаги, и несколько голов сразу повернулись в нашу сторону. Академия умела слушать даже тогда, когда