Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

Кабинет Императора Тармира погрузился в гнетущую тишину. Воздух густел от запаха старого пергамента, высушенной пыли и тяжести решений, что несли в себе каждое слово, произнесённое за этими стенами на протяжении трёх столетий. Янистен, застыв у входа, не дышал — не из страха, а из дисциплины, выстраданной годами службы. Его пальцы лежали на эфесе меча, не в агрессии, а в готовности, как у того, кто знает: мир рухнет, если он моргнёт. На стене за спиной Тармира висела карта великой Империи Эйернон во всей её былой славе — от покрытых вечными льдами Северных хребтов, где несли службу его войны, до цветущих долин центральных провинций и южных портов на Бирюзовом море, откуда в столицу везли диковинные товары, шёлк и яд в одном кувшине.

Себастьян Даррэн стоял у голографической карты, его пальцы — те самые, что подписывали приговоры и гладили дочь по волосам — обводили зону вокруг оазиса Акраш. Его лицо было маской, но в глазах горел огонь, выстраданный с тех пор, как он узнал правду в Обсерватории.

— Они идут именно туда, — его голос, обычно бесстрастный, звенел сдержанной яростью, как клинок, что вот-вот вырвется из ножен. — Туда, где после Великого Раскола был подписан первый и последний хрупкий договор. Туда, где Дракон и Феникс в последний раз пили из одного источника. — Он резко втянул воздух, как будто вспомнил тот день, тот вкус воды, ту боль предательства. — Ларише не просто охотится за артефактом. Он охотится за моей дочерью. Он знает, что её сила — ключ ко всему. Он плюёт на нашу историю, выкапывая кости прошлого, чтобы плясать на них.

Император, сидевший в своём кресле из чёрного драконьего дерева, медленно поднял голову. Его взгляд был устремлён не на карту, а на огромный герб на стене — сплетённых Дракона и Феникса, чьи глаза, инкрустированные рубинами и топазами, отражали свет, как живые.

— Он всегда ненавидел Феникса, — тихо, но чётко произнёс Император, и в его голосе не было гнева — была усталость веков. — Считал его символом слабости. Мягкости. Жизни, а не власти. Он стёр его со своих знамён, заменив на Ледяного Волка — символ голодного хищника, воющего в пустоте. — Он встал, и его тень легла на карту, как приговор. — И теперь он хочет, чтобы и мы забыли своё сердце. Но мы не забудем. Мы ответим.

Янистен сделал шаг вперёд. Его сапоги не издали звука, но пол под ними трещал — не от веса, а от напряжения, что исходило от него.

— Мой отряд возьмёт каньон Сломанного Копья, — его голос прозвучал уверенно, но в нём слышалась не бравада, а опыт, выстраданный в битвах у Границы Туманов. — Узкое горло нейтрализует их численность. Вызовем обвал с западного склона и загоним их в восточную ветвь. Останется перекрыть выход. — Он повернулся к Дагорну, и в его глазах был не приказ, а вопрос: «Ты готов?»

— Для этого нужна приманка, — без предисловий сказал Дагорн, его рука лежала на посохе, но пальцы дрожали — не от страха, а от ярости, что он не может быть рядом с Нисой в этот момент. — Кто-то должен выманить их основную силу и принять первый удар.

— Я буду приманкой, — заявил он, и в его голосе не было героизма — была решимость, выкованная в лифте, в Обсерватории, в коридоре после зала Совета. — Янистен, твоя задача — не дать им меня окружить. Доверяю тебе контроль над полем боя. Не подведи.

Их взгляды встретились — не как принца и командира, а как братьев, что прошли ад и вернулись.

— Мы швыряем в песок алмазы, пытаясь найти один потерянный, — Дагорн сжал плечо Янистена, и в этом жесте была не власть, а просьба. — Не дай этим алмазам превратиться в пыль. Верни моих людей домой. И себя тоже.

Янистен кивнул один раз. Но в этом кивке было всё: клятва, честь, ответственность.

Пылающие пустыни оправдывали своё название. Солнце, висевшее в безжалостном небе, выжигало всё дотла — не просто песок, а надежду, память, следы прошлого. Каньон Сломанного Копья вздымался по сторонам желто-красными стенами, как гигантская рана, нанесённая самой землёй. Воздух дрожал от жары, и каждый вдох обжигал горло, как будто пустыня всасывала жизнь.

Их атаковали без звука. Никаких криков, никаких рогов — только тени в чёрных доспехах, что посыпались со склонов, как чёрная смерть, рождённая самим Волардом. Ледяные стрелы, выточенные из магического льда Валландара, шипели, бившись о щиты, оставляя за собой иней, который тут же таял в адском зное.

— Щиты — стена! Копья — гром! — Голос Янистена, усиленный магией, гремел под сводами каньона, как гром среди ясного неба. — Первый ряд — на колено! Второй — прикрыть! Не дать им занять высоту!

Он был в самой гуще схватки. Его клинок — не просто сталь, а продолжение воли — описывал смертоносные дуги, рассекая воздух и плоть. Его дар, кинетический, швырял врагов в скалы с такой силой, что их доспехи трещали, как скорлупа.

Рядом с ним сражался Кастиан, молодой капитан его роты, его друг и правая рука с тех пор, как они оба стояли на стенах Северной заставы, обороняя империю от теней. Их движения были отточены веками совместных тренировок — не синхронность, а единый организм, дышащий, бьющий, защищающий.

— Чернота под масками! — выругался Кастиан, его клинок звенел, отбивая удар, а лицо исказилось от ярости, когда он увидел, как лёд сковывает щит товарища, превращая его руку в ледяной панцирь. — Говорили, только пламя феникса может растопить лёд Валландара! А это — что за магия?!

— Забудь сказки, капитан! — рявкнул Янистен, его меч вонзился в грудь врага, и он резко выдернул лезвие, не глядя на падающего. — Держи строй! Эйернон не прощает тех, кто угрожает его жителям! Не думай — действуй!

Кастиан кивнул, его глаза сузились, и он бросился вперёд, крича приказы своим людям. Он был не просто солдатом — он был душой отряда, и теперь он ожил, как никогда.

Именно тогда с тыла раздался условленный сигнал — оглушительный раскат магического грома, что должен был оглушить врага и дать время на манёвр. Сердце Янистена сжалось, как кулак. Кайрен клюнул.

Дагорн и его люди обрушились на тыловой отряд Кайрена как лавина — не просто солдаты, а ярость империи, воплощённая в стали