Исцели меня - Ефимия Летова
Я немного тоскую, потому что не могу собрать всё это в единую картинку. Эту тоску нельзя назвать болью, наоборот… это хорошее чувство. Давно забытое.
Слишком похожее на желание снова жить.
И однажды я обращаюсь к гайши с просьбой. Я говорю, что готова попробовать ещё раз. Я признаю, что мне хорошо, спокойно и безопасно сейчас, такой, но я готова отказаться от этого обволакивающего покоя ради треволнений и тревог жизни. Вспомнить прошлое и принять его — это почти то же самое, что отрастить корни.
И гайши поднимается, выходит из берегов котлована, забирая меня в тёмную загадочную глубину, чтобы однажды вынести на берег одинокую тонкую человеческую фигурку, скорчившуюся и задыхающуюся. Но в одиночестве человеческая девушка находится недолго. Почти сразу же рядом появляется один из вадроков, поднимает её и, прижимая к груди, уносит в Лес. Одевает в просторную мягкую вотолью, расчёсывает костяным гребнем длинные каштановые волосы. Поит и кормит с рук, как принято у пар вадроков.
Ни у гайши, ни у земли, ни у травы, деревьев или грибов — свидетелей произошедшего — нет ушей, но ветер ещё долго и ласково треплет украдкой подслушанные слова:
— Шрайна, шрайна, шрайна…
И ещё одно слово, сказанное уже не высоким зеленоглазым вадроком, а кое-кем другим:
— Эшшло…
Я открыла глаза.
* * *
Подол свободной зелёной вотольи колыхал расшалившийся ветер. Воспоминания вернулись ко мне, не оглушили, не накрыли ураганом. Они были похожи на этот мягкий и ненавязчивый ветерок.
— Я подумал, что ты захочешь быть одетой. Хочешь есть? Или пить? — тихо спросил Рок, сидевший рядом. Он не смотрел на меня, он смотрел на закат по другую сторону от гайши, багровеющий над древесными кронами. Я чувствовала его смешанные чувства — радость и смятение, беспокойство и эйфорию.
Если бы мы были одни, наверное, я бы уже обняла его — ну, или ткнула бы кулаком в бок. Скорее, первое — всё больное и грустное, что было раньше, подёрнулось тонкой дымкой забвения. Но мы были не одни.
Ещё одна парочка — высокий темноволосый дрок и такая же остроухая девушка с рыжими, точно осенняя листва, волосами, то ли молодые супруги, то ли брат и сестра — наряжали дерево со странными треугольными листьями сине-бирюзового оттенка. Хихикая и подпрыгивая, они обвязали тонкий ствол аж двумя шарфами, а потом стали наматывать на ветки шерстяные нити.
Чуть поодаль светловолосый остроухий мальчик, которому едва ли исполнился год, неуверенно, но бойко шлёпал за порхающей над поляной, полной голубых и фиолетовых цветов, крупной чёрной бабочкой, задирая коленки, как делают дети, только-только научившиеся ходить. Пару раз бабочка садилась на протянутую ладошку, и малыш разглядывал её, не пытаясь сдавить, стряхнуть или прихлопнуть.
Что ж, если в этом краю все дети такие… да, мне очень нравится этот край.
Наконец Рок повернулся ко мне и с обескураживающей надеждой посмотрел мне в лицо.
— Фелл, — пробормотал он наконец. Я улыбнулась и кивнула, и он, будто получив разрешение, тут же перекатился на колени и прижался щекой к моему животу, аккурат к тому месту, где когда-то был шрам с изображённой поверх него жёлтой примулой. Шрам исчез, а примула осталась. — Фелл, ты…
— Жива, — засмеялась я, чувствуя, как в моём горле что-то шуршит, будто оно набито прелой сухой листвой. — Я жива, Рок, и даже вроде бы помню всё случившееся. И ты жив... какой подарок от судьбы. В слове «подарок» есть твоё имя, представляешь?! Сколько времени я… спала?
— Долго. Я тебя поливал, — неожиданно сказал он, и у меня на глаза отчего-то навернулись слёзы. Я сбросила оцепенение и тоже обняла его, наслаждаясь тем, что у меня есть руки и ноги, что моя кожа такая тонкая… и всё ещё чувствительная. Его прикосновения несли смешливую будоражащую щекотку.
Обычные ощущения воспринимались как самое настоящее счастье.
— Жучок-огонёк, — снова засмеялась я, протянула руку, чтобы красная букашка в чёрную точечку переползла с травинки мне на ладонь. — Так их называли… ну, в моём детстве. У нас они тоже живут. Хочешь подержать? Они не кусаются. Ладно, ладно, я помню, что ты их не любишь. Долго — это сколько, Рок?
— Год и три месяца — по вашему. Это нормально. Ты… восстанавливалась, после пожара, после всего. Главное — что ты решила вернуться.
— Ого. А… ты?
— Я провёл в древесной форме около десяти днй. Нас привезли люди, а уже потом благодатная сила гайши помогла. Нам повезло. Люди могли бы принять нас за обычные деревья, и оставить на своей земле. Вдали от гайши всё было бы дольше и тяжелее.
Я покачала головой, переваривая услышанное. А потом резко вскинула голову.
— Как тебя приняли обратно? Тебя не ругали?
— За что?
— За нас с тобой, — несколько стыдясь, пробормотала я. — У тебя же должно быть записано всё в твоём хьтабе, то, что между нами было. Мне нужно будет покинуть Лес? И твоя невеста… Она же ждала тебя, наверное. Дождалась?
— Это всё не имеет значения. Шрайвэ — великая милость. Никто не предложит тебе уйти. Ты теперь наша, Фелл. И моя. А я твой. Если ты не против.
— А вдруг это всё не по-настоящему? — тихо спросила я. — Как тогда, когда…
«Я больше никогда тебя не обману. Я должен был избавиться от того гойшона любой ценой. Я дал хоррим. Нерушимую клятву»
«Я знаю, что такое хоррим»
Говорить вслух по-прежнему было необязательно.
Да, теперь, после близкого знакомства с гайши, я многое знала. Как, например, и то, что шрайвэ, разумеется, веский повод для оправдания многих поступков. Но длительное пребывание в образе дерева могло быть сочтено вадроками равнозначным смерти, а смерть делает связь недействительной…
Что-то мягко ткнулось мне в спину, я обернулась и подхватила теряющего равновесие мальчика, того самого, что играл на полянке с бабочкой.
Мальчик не испугался и не заплакал, наоборот — улыбнулся, демонстрируя белые острые зубки. Протянул руки к Року — и тот каким-то уж очень привычным жестом усадил его на колени.
— Твой сын?..
Догадка обрушилась на меня внезапно, как горный водопад, придавила к земле с такой силой, будто у меня снова выросли корни. Его