Ты моё проклятие - Анастасия Итрухина

в этом огне всю накопленную годами ярость, боль и обиду. И я принимала это. Потому что в его жесткости, в этой почти грубости, была страшная, искалеченная нежность и крик о помощи, который он не мог произнести вслух. И для меня, хранительницы чужих тайн и несущей свой собственный груз, это было языком, который я понимала с полуслова.

Он затих, тяжело дыша, всем своим весом прижимая меня к столу. А потом, будто очнувшись, резко отпустил мои запястья и отшатнулся. Его глаза, еще секунду назад затуманенные страстью и яростью, стали ясными и испуганными.

– Боже, Алиса... Прости, – его голос сорвался, он провел рукой по лицу. – Я... я не хотел... Я сделал тебе больно?

Он развернул меня, бережно, почти с благоговением, и прижал к себе, пряча лицо в моих волосах. Его объятия были уже другими – не сжигающими, а умоляющими о прощении.

– Мне так стыдно, – прошептал он в кожу моего плеча. – Я превратился в животное. Я не хотел так... не с тобой.

Я обняла его в ответ, позволив своему телу расслабиться в его дрожащих руках. Затем мягко отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза. Я подняла руку и коснулась его щеки, проводя пальцем по влажному следу у его виска. Он зажмурился.

– Ничего, – тихо сказала я. – Все в порядке. Ты не сделал мне больно.

И я поцеловала его. Нежно, несмотря на соленый привкус его кожи и свою собственную взволнованность. Это был поцелуй не страсти, а принятия. Прощения. Понимания.

Он облегченно выдохнул, и все его тело дрогнуло, будто с него сняли тяжеленный груз. Он смотрел на меня с таким изумлением и благодарностью, что у меня сердце сжалось.

Не говоря ни слова, он взял меня за руку и повел через спальню в большую хозяйскую ванную, примыкавшую к его комнате. Он помог мне снять платье, его пальцы, еще недавно такие грубые, теперь дрожали, расстегивая пуговицы с почтительной осторожностью. Он делал все медленно, восстанавливая ритуал нежности, который сам же и нарушил.

Он включил воду, и вскоре комната наполнилась паром. Мы стояли под горячими струями, и вода смывала с наших тел следы страха, гнева и отчаяния. Он взял гель для душа и начал намыливать мне спину, его движения были медленными и аккуратными. Пена стекала по моим плечам, по его рукам, закручиваясь в воронку у наших ног.

И тогда, под этот убаюкивающий шум воды, он заговорил.

– Я тебя люблю, – произнес он тихо, но так четко, что слова прозвучали громче любого грома.

Вода продолжала литься, а я замерла, не веря своим ушам. Я медленно обернулась к нему. Его лицо было серьезным, глаза смотрели прямо на меня, без тени сомнения.

– Почему? – выдохнула я, сама не зная, что хочу услышать. Вопрос вырвался сам собой.

Он улыбнулся, уголки его губ дрогнули. Он провел мокрой рукой по моей щеке, смывая капли, смешанные с внезапно навернувшимися слезами.

– Потому что ты – единственная, – сказал он, и его голос вновь обрел ту твердость, что была ему свойственна, но теперь в ней не было и намека на агрессию. – Единственная, кто с самого начала говорил мне правду в лицо. Не поддакивала, не пыталась понравиться, не играла в какие-то игры. Ты бросала мне вызов на каждом шагу. Ты смотрела и смотришь на меня не как на кошелек или статус, а как на... просто мужчину. Со всеми его тараканами и прошлым. И принимала. Даже вот это... это мое сегодняшнее уродство.

Он замолчал, в его глазах читалась та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал ото всех.

– Ты вошла в мою жизнь, как ураган, – продолжил он, – и перевернула все с ног на голову. И я понял, что не хочу, чтобы что-то возвращалось на свои места. Я хочу, чтобы все оставалось так, как есть. С тобой.

Я смотрела на него, на этого сильного, раненого мужчину, который стоял перед мной под струями воды, полностью обнаженный – и физически, и душевно. И в моем сердце не осталось больше места ни для страха, ни для сомнений. Только для ответного чувства, такого же огромного и всепоглощающего.

– И я тебя, – прошептала я. – Я тоже тебя люблю, Максим.

И в этот раз его поцелуй под душем был совсем другим. Нежным, бесконечно благодарным и полным обещаний. Обещаний будущего, в котором мы будем исцелять раны друг друга. Вместе. Вода струилась по нашим телам унося с собой все страхи и позволяя забыться. Я приняла для себя решение, что должна попробовать помирить из с отцом. Если не помирить, то хотя бы дать возможность поговорить о всем, что кипело внутри Максима столько лет.

Решение далось Максиму тяжело. Неделю он ходил хмурый и молчаливый, но однажды утром просто объявил за завтраком: «Поедем сегодня. В семь». Ира чуть не поперхнулась от счастья, а я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от предчувствия чего-то неотвратимого.

Машина молча катила по вечернему городу к его самому центру. Мы остановились у престижного жилого комплекса с зеркальными витринами и консьержем в ливрее. Пентхаус. Слово, казавшееся таким чуждым для Озерска, но идеально описывающее положение его отца.

Лифт бесшумно поднял нас на самый верх. Когда дверь открылась, мы оказались в просторном холле с панорамными окнами, за которыми горел огнями весь город. Воздух пах дорогим деревом и сигаретным дымом.

Дверь открыл он сам. Высокий, еще крепкий мужчина лет шестидесяти, с седыми висками и пронзительными, уставшими глазами, в которых читалась привычка командовать. Это был Салазаров. Он скупой улыбкой кивнул Максиму, тепло обнял Иру, и его взгляд остановился на мне.

И замер.

Время словно растянулось. Его брови медленно поползли вверх, глаза расширились, а на скулах выступили пятна легкого румянца. Он смотрел на меня так, будто видел призрак.

– Вы?... – вырвалось у него, и он сделал шаг вперед, забыв о приличиях. – Девочка с рынка?

Теперь замерли все. Максим нахмурился, переводя взгляд с отца на меня. Я почувствовала, как по мне пробежали мурашки. Да, это был он. Тот самый старик, которого я тогда, спасла, удерживая жизнь до приезда скорой. Спасла отца Максима и Иры сама того не зная.

– Вы... знакомы? – холодно спросил Максим, и в его голосе зазвучали подозрения.

Но Юрий Михайлович не слушал.